В связи с Белларозой

Беллоу Сол

 


   -----------------------------------------------------------------------
   Saul Bellow. Bellarosa Connection (1989). Пер. - Л.Беспалова.
   Авт.сб. "На память обо мне". М., "АСТ", 2000.
   OCR & spellcheck by HarryFan, 30 January 2001
   -----------------------------------------------------------------------

                              Моему дорогому другу Джону Ауэрбаху


                              Хотя некоторые эпизоды этой повести идут  от
                           событий, имевших место в жизни,  все  персонажи
                           в ней  вымышленные -  в  них  сочетаются  черты
                           разных  лиц  и  игра  воображения.  Сходство  с
                           реальными людьми не входило в намерения автора,
                           и искать его не следует.


   Как основателю филадельфийского института "Мнемозина"  -  я  отдал  ему
сорок  лет  жизни  -  мне  пришлось  натаскивать   множество   чиновников,
политиков, руководителей оборонного комплекса, и теперь, уйдя на покой,  я
препоручил институт моему распорядительному  сыну  и  хотел  бы  выбросить
память из памяти. Утверждение в духе "Алисы в  Стране  чудес".  На  закате
дней, когда все перчатки давным-давно брошены  (или  там  мечи  вложены  в
ножны), решительно не тянет  заниматься  тем,  чем  занимался  всю  жизнь:
"Иначе, иначе! Престол мой - только б жить иначе"  [измененная  цитата  из
"Короля Ричарда III" У.Шекспира: "Коня, коня! Престол мой за  коня"  (пер.
А.Дружинина)]. Адвокат  покидает  своих  подзащитных,  врач  -  пациентов,
генерал берется расписывать фарфор, дипломат принимается ловить на блесну.
Но мне этот путь заказан: своим житейским успехом я обязан памяти, а это -
природный  дар,  каверзное  словечко  "природный"  намекает   на   скрытые
источники всего поистине  существенного.  Бывало,  я  говаривал  клиентам:
"Память - это жизнь". Ловкий  способ  поразить  воображение  какого-нибудь
ученика из членов  Совета  национальной  безопасности,  однако  теперь  он
ставит меня в неудобное положение: ведь  если  сферой  твоей  деятельности
была память, а она не что иное, как жизнь, отойти от  дел  можно  лишь  со
смертью.
   Есть в моем положении и другие трудности, которые нельзя  скидывать  со
счетов: благодаря этому дару был заложен фундамент моего  преуспеяния,  то
есть доход от весьма осмотрительно помещенного энного количества миллионов
и еще ante bellum [перед войной  (лат.);  здесь:  предвоенный]  особняк  в
Филадельфии, меблированный моей покойной  женой,  докой  по  части  мебели
XVIII века. Так как я не из числа тех упрямых любителей  подыскивать  себе
оправдание, которые отрицают, что зарыли  свои  таланты,  и  уверяют,  что
могут предстать "пред  Господа"  [Ветхий  Завет.  Левит,  7:35]  с  чистой
совестью, я неустанно напоминаю себе, что  родился  не  в  филадельфийском
особняке с чуть ли  не  шести  метровыми  потолками,  а  вступил  в  жизнь
отпрыском четы русских евреев из Нью-Джерси. Ходячая картотека вроде  меня
не может ни облагораживать  свои  истоки,  ни  подделывать  историю  своих
ранних лет. Что и говорить, при тяге  к  самопересмотру,  охватившей  весь
мир, любого  может  отнести  в  сторону  от  подлинных  фактов.  Например,
европеизированные  американцы  в  Европе  напускают  на   себя   фальшивую
благопристойность на английский или французский  манер  и  вносят  в  свои
отношения с друзьями все усложняющую  церемонность.  Я  не  раз  был  тому
свидетелем. Зрелище не  из  приятных.  Поэтому,  когда  и  меня  подмывало
приукрасить  свою  биографию,  я  задавался  вопросом:   "А   как   насчет
Нью-Джерси?"
   Проблемы, которые меня сейчас поглощают, так или иначе вращаются вокруг
Нью-Джерси. И речь идет не о данных из  блоков  памяти  какой-нибудь  ЭВМ.
Меня занимают страсть и тоска, а память  чувств  -  это  вам  не  ракетная
техника или там валовой национальный продукт. Итак,  перед  нами  покойный
Гарри Фонштейн и его покойная жена Сорелла. Должно быть, они рисуются  мне
слишком хорошими и милыми, из чего следует, что они мне по милу хороши.  А
раз так, значит, мне надо  для  начала  их  нарисовать,  затем  решительно
перечеркнуть и воспроизвести по-новому. Но это  уже  вопрос  техники,  все
дело тут в разнице между воспоминаниями точными и эмоциональными.
   Вот если вы жили бы в громадном особняке, где  куда  ни  глянь  комоды,
драпри, персидские ковры, поставцы, резные камины, лепные потолки, плюс  к
тому сад за высокой оградой, плюс ванна на мраморном возвышении с кранами,
которые украсили бы и фонтан Треви, вы бы лучше поняли,  почему  для  меня
стали так много значить воспоминания  о  беженце  Гарри  Фонштейне  и  его
ньюаркской жене.
   Нет, Фонштейн не был бедным шлемазлом [растяпой (идиш)], он преуспел  в
делах и зашиб немалые  деньги.  До  моих  филадельфийских  миллионов  ему,
конечно, было далеко, но  он  очень  даже  недурно  заработал  для  парня,
который приехал в Америку через Кубу  уже  после  войны,  лишь  в  позднем
возрасте начал заниматься отопительными системами,  и  к  тому  же  еще  и
колченогого уроженца Галиции. Фонштейн ходил в ортопедическом ботинке,  но
это была не единственная его особенность. Волосы его, с виду негустые,  на
самом деле вовсе не были чахлыми, и пусть редкие, но крепкие, черные, лихо
курчавились. Голова у него была до того несоразмерно большая, что человека
менее стойкого могла бы и перекувырнуть. Его темные глаза были  добрыми  и
притом пронзительными, что, наверное, объясняется лишь их  постановкой.  А
может быть, и складом губ - не суровым  и  не  то  чтобы  недобрым,  но  в
сочетании с темными глазами он  подкреплял  такое  впечатление.  От  этого
иммигранта мало что могло укрыться.
   Мы не состояли в кровном родстве. Фонштейн приходился племянником  моей
мачехе - я называл ее тетя Милдред (продиктованный  любезностью  эвфемизм:
когда мой вдовый отец женился на ней, я  был  уже  взрослым  и  во  второй
матери не нуждался). Чуть не всех родственников Фонштейна убили  немцы.  В
Освенциме из-за ортопедического ботинка его с ходу отправили бы в  газовую
камеру.  Какой-нибудь  доктор  Менгеле   [нацистский   преступник,   врач,
проводивший эксперименты на людях в лагерях смерти]  ткнул  бы  офицерской
тросточкой влево -  и  валяться  бы  фонштейновскому  ботинку  в  лагерном
выставочном зале: там у них громоздится и груда ортопедических ботинок,  и
груда костылей, и груда бандажей, и еще одна - человеческих волос,  и  еще
одна - очков. Все, что еще можно  было  пустить  в  дело  в  больнице  или
домашнем хозяйстве.
   Гарри Фонштейн с матерью,  сестрой  тети  Милдред,  бежали  из  Польши.
Каким-то образом им удалось добраться до Италии. В Равенне у  них  нашлись
родственники, тоже из беженцев, которые как могли помогали им. Итальянских
евреев уже начали прижимать: Муссолини признал Нюрнбергские расовые законы
[по Нюрнбергским законам, принятым 15 сентября 1935 г., евреи были  лишены
прав гражданства; эти законы стали  юридическим  обоснованием  уничтожения
евреев]. Мать Фонштейна, она болела диабетом, вскоре  умерла,  и  Фонштейн
отправился в Милан, он разъезжал  с  подложными  документами,  но  времени
даром не терял, старался как можно скорее  выучить  итальянский.  Все  это
рассказал мне мой отец - у него была страсть к историям из жизни беженцев.
В нем жила надежда, что  я  послушаю-послушаю,  каково  пришлось  людям  в
Европе - а настоящая жизнь, она там и есть, - и встану на путь истинный.
   - Я хочу познакомить тебя с племянником Милдред, -  как-то  сказал  мне
мой старик - дело было в Лейквуде (штат Нью-Джерси) лет этак сорок  назад.
- Молодой совсем парень, может, еще моложе тебя. Приволакивает ногу, а вот
же - удрал от нацистов. Только что  с  Кубы,  прямо  с  парохода.  Недавно
женился.
   Отец  снова  привлекал  меня  к  суду  по  обвинению   в   американской
ребячливости. Когда же наконец я войду в ум. Тридцать  два  года,  а  веду
себя  впору  двенадцатилетнему  мальцу,   ошиваюсь   в   Гринвич-Виллидже,
несолидный,   никчемный,   бездельничаю,   путаюсь   с    девчонками    из
Беннингтоновского колледжа [престижный частный женский колледж, основан  в
1925 г.], с утра до вечера треплюсь, дурак, об умном, в голове - ветер,  и
это  основатель  -  сказал  отец  в  комическом  недоумении  -   института
"Мнемозина", тоже мне заведение - попробуй его произнести, а заработать на
нем и не пробуй.
   Как любили повторять мои гринвич-виллиджские приятели:  тысячи  двухсот
долларов в год вполне хватает, чтобы жить  бедно  или  чтобы  притворяться
бедным, - еще одна распространенная в Америке забава.
   Рядом с Фонштейном, который не погиб, хоть за ним гнались все силы  зла
в Европе, я выглядел хуже некуда. Но он был в этом  не  виноват,  вдобавок
Фонштейн очень облегчал мои  визиты  к  отцу.  Я  лишь  через  воскресенье
являлся засвидетельствовать свое почтение моим домашним в зеленый Лейквуд,
близ Лейкхерста, где под доносившиеся до земли вопли гибнущих пассажиров в
тридцатые годы, прямо у роковой причальной мачты, загоревшись,  разлетелся
на куски цеппелин "Граф Гинденбург".
   Мы с Фонштейном по очереди играли с отцом в шахматы -  он  с  легкостью
обыгрывал нас обоих, безвольных соперников: мы, подобно кариатидам,  несли
на своих головах всю тяжесть воскресных дней. Порой Сорелла  присаживалась
рядом на диван,  затянутый  в  прозрачный  пластиковый  чехол  на  молнии.
Сорелла была девушка, виноват,  дама  из  Нью-Джерси.  Толстенная,  сильно
намазанная, щеки в пуху. Высоко взбитая прическа. Пенсне  -  удивлять  так
удивлять,  явно  своего  рода  личина  -  придавало  ее  наружности  нечто
театральное. Всего лишь дебютантка, она в ту пору проверяла действие этого
реквизита. У нее была цель - произвести  впечатление  женщины  властной  и
самоуверенной. При всем том она была вовсе не дура.
   Фонштейн, мне кажется, родился в Лемберге. Жаль, что моего терпения  не
хватает на карты. Континенты, контуры государств я еще как-то представляю,
что же касается конкретных населенных пунктов - тут я пас. Лемберг  теперь
называют Львовом, Данциг - Гданьском.