На память обо мне
<< начало 1 | 2 | 3 | 4 | 5 | 6 | 7 | следующая > конец >>
-----------------------------------------------------------------------
Saul Bellow. Something to Rememeber Me By (1990). Пер. - Л.Беспалова.
Авт.сб. "На память обо мне". М., "АСТ", 2000.
OCR & spellcheck by HarryFan, 30 January 2001
-----------------------------------------------------------------------
Моим детям и внукам
Когда на тебя обрушивается много всего, больше, чем ты в силах вынести,
ты, может статься, предпочтешь делать вид, будто ничего особенного не
происходит и твоя жизнь как катилась, так и катится по проторенной дороге.
Но в один прекрасный день обнаруживается: то, что ты принимал за
проторенную дорогу, ровную, гладкую, без ям и рытвин, на самом деле
трясина, топь. Мое первое знакомство с подспудной работой безбурных дней
восходит к февралю 1933-го. Точная дата тебе мало что скажет. Тем не менее
хотелось бы думать, что тебе, моему единственному ребенку, будет интересно
узнать, как эта подспудная работа сказалась на мне. В раннем детстве тебя
занимала семейная история. Не надо объяснять, почему я не мог рассказать
малышу то, что расскажу сейчас. С детьми не говорят о смертях и топях, во
всяком случае, в нынешние времена. В моем детстве мои родители ничтоже
сумняшеся говорили о смерти, об умирающих. Вот о чем они почти никогда не
упоминали, так это о вопросах пола. У нас все наоборот.
Моя мать умерла, когда я был подростком. Я тебе не раз говорил об этом.
Но вот о чем я умолчал: я знал, что она умирает, и не позволял себе думать
об этом - вот тебе и проторенная дорога.
Стоял, как я уже упомянул, присовокупив, что точная дата тебе ничего не
скажет, февраль. Должен признаться, я намеренно запамятовал ее.
Зимний Чикаго, скованный серым льдом, низко нависшее небо, скверные
дороги.
В старших классах средней школы я учился ни шатко ни валко, не
пользовался никакой популярностью, никак не выделялся. Если чем и обращал
на себя внимание, так только прыжками в высоту. Ни о каком спортивном
мастерстве в моем случае говорить не приходится: в последний момент
какая-то пружина или судорога - кто знает? - подкидывала меня вверх, и я
перелетал через планку. Но только тогда меня и замечала высыпавшая во двор
школа.
Учиться я не хотел, а читать любил. О своей семейной жизни я
помалкивал. По правде сказать, не хотел говорить о маме. Сверх того, я
просто не сумел бы рассказать о своих увлечениях - до того они были
диковинные в своей необычности.
День начался, как всякий школьный день в зимнем Чикаго, уныло и
обыденно. Температура на несколько градусов ниже нуля, окна в морозных
растительных узорах, сметенный в кучи снег, шероховатый от песка лед,
квартал за кварталом улиц, схваченных железным обручем неба. Завтрак -
овсянка, поджаренный хлеб, чай. Как водится опаздывая, я задержался, чтобы
заглянуть к маме - она болела. Наклонился над ней, сказал: "Это Луи, я в
школу". Она кивнула. Веки у нее были совсем темные, гораздо темнее лица. Я
выскочил из комнаты, на плече - связка стянутых ремнем книг.
Когда я приблизился к бульвару рядом с парком, из дверей дома выскочили
два мужичонка с ружьями, нацелили их на небо, крутанулись и пульнули в
парящих у крыши голубей. Несколько птиц рухнули на землю, мужичонки
подобрали обмякшие тушки и скрылись в дверях, смуглые субъекты в
пузырящихся рубашках. Охотники кризисной поры и их городская дичь. Только
что на скорости пятнадцать километров в час мимо проползла полицейская
машина. Мужичонки переждали, пока она проедет.
Никакого касательства ко мне они не имели. Я упоминаю о них только
потому, что так было. Я обогнул пятна крови, пересек бульвар и вошел в
парк.
Справа, за оголившимися кустами сирени, снежный наст был порушен.
Вечерами в непроглядной тьме мы со Стефани там обнимались, ласкались, я
запускал руки под ее енотовую шубку, под свитер, под юбку, мы целовались
без удержу - подростки они и есть подростки. Ее енотовая шапка с хвостом
сползала на затылок. Она распахивала отдающую мускусом шубу, я прижимался
к ней поплотнее.
На подходе к школе мне пришлось набавить шагу, чтобы проскочить до
последнего звонка. Дома меня строго предупредили: никаких неприятностей с
учителями, никаких вызовов к директору - не то сейчас время. Так что
правил я не нарушал, хотя уроками манкировал. При том что все деньги,
какие мне удавалось раздобыть, тратил в книжном магазине Хаммерсмарка. Я
прочел "Манхэттенскую переправу" [роман Джона Дос Пассоса (1896-1970)],
"Огромную камеру" [основанный на автобиографическом материале роман
Эдуарда Э.Каммингса (1894-1962)], "Портрет художника" ["Портрет художника
в юности" - роман Джеймса Джойса (1882-1941)]. Был членом Cercle Francais
[французского кружка (фр.)] и Дискуссионного клуба старшеклассников.
Сегодня в клубе предполагали обсудить, правильно ли поступил фон
Гинденбург, поручив Гитлеру формирование нового правительства. Но теперь я
не мог больше посещать заседания клуба: после школы я работал. На этом
настоял отец.
После уроков по дороге на работу я зашел домой перехватить кусок хлеба
с висконсинским сыром и посмотреть, не проснулась ли мама. Перед смертью
ей давали сильные снотворные, и с ней почти не удавалось поговорить. У ее
изголовья стояла высокая квадратной формы бутылка с прозрачно-красным
нембуталом. Цвет его не менялся - казалось, он никогда не замутится. Мама
уже не могла сесть, чтобы ей помыли голову, и волосы ее были коротко
острижены. От этого казалось, что черты ее лица заострились, губы
стянулись. Дыхание у нее было хриплое, сухое, затрудненное. Шторы
приподняли до половины. По их низу шли обшитые белой бахромой фестоны. Лед
на улицах был грязно-серого цвета. У деревьев высились сугробы. Стволы
мертвенно чернели. Ограждавшая их от зимы шершавая, точно крокодилий
панцирь, кора собирала на себе всю копоть.
Мама, даже когда не спала, говорила с трудом - она задыхалась. Иногда
она объяснялась жестами. Дома не было никого, кроме сиделки. Отец ушел по
делам, сестра была на службе, братья занимались своими шахер-махерами.
Старший, Альберт, работал у юриста в "Петле". Брат Лен достал мне работу
на пригородных поездах Северо-Западной железной дороги, и какое-то время я
торговал там вразнос шоколадками и вечерними газетами. Потом мама положила
этому конец, так как я возвращался домой уже затемно, и я нашел другую
работу. Сейчас я доставлял цветы клиентам цветочного магазина на
Норт-авеню - развозил на трамваях венки и букеты по всему городу. Беренс,
владелец магазина, платил мне пятьдесят центов за половину дня; вместе с
чаевыми мой заработок доходил до доллара. У меня еще оставалось время
приготовить тригонометрию, а уже за полночь, после свидания со Стефани,
почитать. Когда все засыпали и дом затихал, я устраивался на кухне - под
окнами мела поземка, скребла по бетону, лязгала о дверцу котла лопата
дворника. Читал запрещенные книги - политические брошюры, "Пруфрока"
["Любовная песнь Дж.Альфреда Пруфрока" - поэма Томаса С.Элиота
(1888-1965)] и "Моберли" ["Хью Селвин Моберли" - поэма Эзры Паунда
(1885-1972)]; их передавали из рук в руки мои одноклассники. Штудировал и
книги настолько темного смысла, что их даже обсудить было не с кем.
Я читал в трамваях. Читал вместо того, чтобы смотреть по сторонам.
Впрочем, смотреть было не на что - все то же самое и опять то же самое.
Витрины, гаражи, склады, одноэтажные кирпичные домишки, жмущиеся друг к
другу.
Город был разбит на клетки - на каждые полтора километра по восемь
кварталов, по каждой четвертой улице ходит трамвай. Дни были короткие,
фонари тусклые, и ближе к вечеру источником света становились снежные
наносы. Деньги на билет я засовывал в перчатку, монеты смешивались с
катышками шерсти от подкладки. Сегодня мне предстояло доставить лилии в
один из северных районов. Лилии были обернуты плотной бумагой, сколотой
булавками. Беренс, бледный, с узким лицом, в пенсне, объяснял, в чем
состоит мое поручение. Среди буйства красок он выделялся своей
бесцветностью - уж не этой ли ценой купил он право принадлежать к роду
человеческому? Беренс был скуп на слова:
- При таком движении на дорогу в один конец уйдет час, так что на
сегодня у тебя одно поручение. Эти клиенты значатся в моих книгах, и все
равно пусть распишутся на счете.
Не могу объяснить, почему для меня было таким облегчением уйти из
магазина - подальше от влажного запаха разогретой земли, пышных мхов,
колючих кактусов, стеклянных ящиков со льдом, где хранились орхидеи,
гардении и розы, неизменные спутники болезни. Я предпочитал кирпичную
скукотищу улиц, плиты тротуаров, железные перила. Натянув поглубже на лоб,
на уши конькобежную шапочку, я вынес нескладный сверток на Роуби-стрит.
Наконец, преодолев подъем, подъехал трамвай, и я отыскал свободное место
на длинной скамье рядом с дверью. Пассажиры не расстегивали пальто.
Продрогшие, настороженные, притихшие, подавленные. У меня было что
почитать - останки книги без переплета, которой не давали распасться
обрывки ниток и чешуйки клея. Эти пятьдесят - шестьдесят страниц я носил в
кармане овчинного полушубка. Управляться с книгой одной свободной рукой
было трудно. Читать же на линии Бродвей - Кларк и вовсе невозможно:
приходилось загораживать лилии и от тех, кто висел на поручнях, и от тех,
кто проталкивался к выходу.
Я сошел на Эйнзли-стрит, подняв над головой сверток, по форме
напоминающий разбухшего воздушного змея. У дома, куда я вез цветы, был
обнесенный железной оградой двор. Самый что ни на есть обычный подъезд:
просевший посредине пол, кафельные ромбы плиток, въевшаяся в щели грязь,
стена с рядами латунных почтовых ящиков, снабженных наушниками и
микрофонами.
<< начало 1 | 2 | 3 | 4 | 5 | 6 | 7 | следующая > конец >>
|