Между небом и землей

Беллоу Сол

 



---------------------------------------------------------------
     Перевод с английского Е. СУРИЦ
     OCR: Phiper
---------------------------------------------------------------
     РОМАН

     От переводчика
     Первое произведение большого писателя всегда занимает нас,  в некотором
роде выходя из ряда вон, назад, к его небытию. Нам поэтому даже пресловутого
"Ганца Кюхельгартена" жалко.
     Тот,  кто  знает  "Герцога",  "Родственников",  вообще  более  позднего
Беллоу,  испытает при знакомстве с Джозефом чувство,  близкое  тому, с каким
вертишь  юношескую  фотографию  пожилого  друга:  вместе  "Ну  он  и  он"  и
"Невозможно узнать".
     Нам сейчас странно себе представлять  резкость впечатления,  вызванного
этим маленьким романом  в 1944 году, в Америке, под  сенью славы Хемингуэя и
мужественных военных героев.  Но  те  --  борцы  и  действователи  --  давно
заблудились  в снегах  Килиманджаро  и  прочей  экзотике,  а  этот  нелепый,
смешноватый,  психованный негерой неожиданно далеко махнул по новой дорожке.
И  совсем уж странно, что сами мы за  последние  десять лет проделали  такой
большой путь ему навстречу, вдруг навьюченные  новыми муками: "неготовностью
к  свободе", страхом  будущего и  напряженным  ожиданием  катастрофы.  Все в
точности  как у  него, но очень  хочется думать,  что у нас-то больше шансов
выжить.
     Аните

     15 декабря 1942 г.
     Когда-то люди сплошь  и рядом  обращались к самим  себе, регистрировали
эти  внутренние переговоры, и никто в  этом не усматривал ничего  зазорного.
Сейчас считается, что вести дневник -- баловство, блажь, слюни,  дурной тон.
Наше  время  --   время  крутое,  практичное.  Кодекс  спортсмена,  делового
человека, крепкого  парня -- американское наследие, по-моему, от английского
джентльмена (забавная  смесь:  аскетизм, ригоризм плюс  напор),  родословную
которого  кое-кто прослеживает  аж до самого  Александра Великого, -- сейчас
особенно неумолим. Ах,  у тебя  чувства? Но есть корректные  и  некорректные
способы их  выражения. Внутренняя жизнь?  Кроме тебя она никого  не колышет.
Эмоции? Научись подавлять. И  все как миленькие в общем-то подчиняются этому
кодексу. Он допускает  известную дозу  искренности --  такую  правду-матку с
оглядкой. Но настоящая искренность -- ни-ни. Самые важные вещи для  делового
человека исключены. Он не приучен к самоанализу, а потому плохо приспособлен
для общения с оппонентом, которого не может ни отстрелять, как крупную дичь,
ни перещеголять отвагой.
     У тебя неприятности? Терпи молча -- это одна из их  заповедей. Да пошли
они к  черту! О своих я собираюсь  рассказывать,  и будь у меня  ртов, как у
Шивы  рук, и все в деле, мне бы и то не хватило. В моем теперешнем состоянии
распада я  просто не могу не  вести дневник --  то есть  беседовать с  собою
лично -- и ни  малейших не чувствую угрызений по этому  поводу, и отнюдь  не
считаю, что это баловство или слюни. Крепкие парни могут и помолчать.  Им --
что!  Они  водят  самолеты, бьют быков, ловят  тарпонов, а я практически  не
выползаю из комнаты.
     Казалось бы, в городе, где прошла чуть  не вся твоя жизнь, ты не должен
быть  одинок.  Но вот  я одинок, именно  одинок,  в  самом буквальном смысле
слова. Десять  часов в сутки я  торчу один на один  с собой в четырех стенах
своей меблирашки.  Для заведений такого жанра это еще ничего, хотя, конечно,
присутствует  стандартный  набор   прелестей:  кухонные  ароматы,  тараканы,
специфические жильцы.  Но с годами и к тем, и  к другим, и к  третьим как-то
привыкаешь.
     Книгами я  более чем  обеспечен.  Жена без конца таскает в надежде меня
ими увлечь. Н-да, хорошо бы. Раньше,  когда у нас еще была квартира, я читал
запоем.  И без конца покупал  книги, даже чаще, признаться, чем проглатывал.
Зато, окружая меня,  они служили как бы гарантом жизни ценной, питательной и
расширенной, не то что та, которую мне приходилось влачить изо дня в день. А
поскольку  я не мог постоянно воспарять к этой высшей жизни, я хоть имел под
рукой ее знаки. Чтоб в крайнем случае просто оглядывать и ощупывать корешки.
Но вот сейчас, сейчас, когда времени вагон и можно бы погрузиться в занятия,
которые  давным-давно назрели, я не  в  состоянии читать. Не  лезет  в меня.
Прочту от силы страницы две-три, даже иногда абзац, и -- все, не идет.
     Скоро семь месяцев, как я ушел с работы в туристическом агентстве (туры
по Америке) в связи с призывом в армию. И вот жду у моря погоды. Кажется, ну
подумаешь,  ерунда, их  бюрократические художества плюс волокита.  Сначала я
даже не  возражал.  Ладно,  думаю,  будут каникулы, краткая передышка. Это в
мае, когда меня завернули из-за того, что у меня не  в  порядке документы. Я
прожил здесь восемнадцать лет, но все равно я канадец, британский подданный,
и  хоть  дружественный  иностранец,  меня нельзя призвать  без каких-то  там
исследований. Жду  пять  недель, потом иду  к мистеру Маллендеру, прошусь на
время  обратно,  но тот  объясняет,  что  дела  у фирмы  неважные, пришлось,
несмотря на многолетнюю службу, уволить мистера Трагера и мистера Бишопа, он
ничего не может мне обещать. В конце сентября меня письменно извещают, что я
исследован  и одобрен, но,  в соответствии с правилами,  должен явиться  для
повторного анализа  крови.  Через  месяц  сообщают, что я  зачислен в первую
очередь, чтоб  был готов.  Итак -- сижу, жду. Наконец, уже в ноябре,  навожу
справки,  и  тут оказывается, что по новой  статье, как  человек женатый,  я
должен  призываться  позже.  Требую  перерегистрации,  объясняю,  что  лишен
возможности  работать. Три недели  с  ними торгуюсь, после чего  переводят в
третью очередь. Но не успеваю еще  ничего предпринять, прошло  всего  ничего
(если  точнее,  неделя),  и  опять меня  вызывают  на  анализ крови  (каждый
действителен  только  два  месяца). Опять  время ушло псу  под  хвост. И эта
тягомотина еще не кончилась, не  сомневаюсь. Еще на два, три, четыре  месяца
хватит.
     Айва,  моя  жена,  тем временем меня содержит.  Говорит,  своя  ноша не
тянет,  и ей, мол, хочется, чтоб я наслаждался  свободой,  чтением и прочими
прелестями, которых  буду лишен в  армии. С год назад я нагло взялся за цикл
статей --  в основном биографических  -- о  философах Просвещения.  Начал  с
Дидро и застрял на середине. Но как-то такое подразумевалось, когда началось
мое принудительное  безделье, что вот  теперь-то я все и завершу.  Айва была
против  моего  поступления на  службу.  И  со своей первой очередью я не мог
рассчитывать ни на что приличное.
     Айва девушка молчаливая. С ней не очень-то разговоришься. Мы уже друг с
другом  не  откровенничаем.  Кое-чем,  между  прочим,  я  и  не  могу  с ней
поделиться. Друзья у нас есть, но мы ни с кем не видимся. Одни живут у черта
на рогах. Другие вообще -- кто в Вашингтоне, кто в армии, кто за границей. С
чикагскими со  своими я  постепенно  разошелся.  Нет настроения встречаться.
Конечно,  отдельные шероховатости  можно бы и  сгладить. Но,  как я понимаю,
главный наш общий стержень сломался, и что-то я пока не рвусь  его заменять.
И вот почти  все время один. Сижу бессмысленно в  комнате, заранее перебираю
нехитрые события дня: стук прислуги, приход почтальона, все те же  программы
радио и неотвратимую возвратную муку все тех же мыслей.
     Уж подумывал поступить  на службу, но  не хочется  признавать,  что  не
осилил свободы и вынужден совать шею в ярмо из-за  бедных данных, точнее, по
бесхребетности.  Пытался во  время последней  перерегистрации записаться  во
флот, но выяснилось, что иностранцу лучше  не рыпаться. Что делать, остается
ждать, ждать, то есть  болтаться без  толку и  все больше впадать  в уныние.
Ясно  как день:  я гнию, разлагаюсь,  коплю в себе досаду и  горечь, как ржа
разъедающую мои припасы великодушия и доброжелательно-
     сти.  Но  семимесячная  отсрочка  --  только один  из  источников моего
озлобления.  Я даже думаю  иногда,  что это задник такой, поставленный, чтоб
получше видна была  моя  подвешенная фигурка. Есть  еще много  всякого.  Вот
разберусь окончательно в размерах причиненного мне ущерба, а тут-то фигурку,
глядишь, и срежут.

     16 декабря
     Начинаю   замечать,  что  чем  активней  остальное  человечество,   тем
медленнее двигаюсь  я, и мое анахоретство растет пропорционально возрастанию
в  окружающем  мире  азарта и  прыти.  Сегодня  утром  жена  Тада  пишет  из
Вашингтона, что Тад улетел  в  Северную Африку. В жизни не чувствовал такого
оцепенения.  Даже  сходить  за  сигаретами  лень,  а  хочется курить.  Лучше
обойдусь. И все  только из-за того, что Тад сейчас высаживается  в Алжире, в
Оране, вот-вот  пойдет  гулять вдоль минаретов -- а в прошлом году мы вместе
смотрели  "Пепе  ле  Моко"  ("Пепе  ле Моко"  (1937)  -- фильм  французского
режиссера  Жюльена Дювивье (1896--1967)).  Нет, я за него, конечно, искренне
рад, тут не зависть, естественно. Но по  мере того, как он несется к Африке,
а  наш  друг  Стилман  путешествует  по  Бразилии,  я  прирастаю  к  креслу.
Буквально, физически. Даже не пробую подняться. Встать-то я,  конечно, могу,
и пройтись по комнате, и спуститься за сигаретами, но исключительно противно
делать над  собой  усилие. Не  обращать  внимания,  пройдет.  Мне  же вообще
свойственны  такого рода  галлюцинации.  Посреди зимы  я способен  выхватить
взглядом  облитую   солнечным  блеском  стену   и  вообразить,  несмотря  на
окружающий лед, что сейчас не  февраль, а июль.  И,  аналогично преобразовав
лето, под палящим зноем трястись от холода. Та же петрушка с  временем  дня.
Может, это у всех бывает? Главное -- не пересолить, не утратить окончательно
чувство реальности. Вот придет Мария, застегну пальто, пойду за  сигаретами,
и все будет хорошо.
     Как правило,  я только и выискиваю предлог, чтобы вылезти из этой своей
комнаты.  Только  приду  домой, тут  же  начинаю его сочинять.  Но  выйду --
недалеко уйду. Средний радиус --  три квартала. Вечно боюсь, что напорюсь на
знакомого и начнутся удивления, расспросы. Так что  мотаюсь  вокруг  дома, а
когда уж  приспичит  ехать в город, избегаю некоторых  улиц.