Смерть Лоэнгрина

Белль Генрих

 


   -----------------------------------------------------------------------
   Пер. с нем. - И.Горкина.
   В кн.: "Генрих Белль. Избранное". М., "Радуга", 1988.
   OCR & spellcheck by HarryFan, 7 November 2001
   -----------------------------------------------------------------------



   Вверх по лестнице носилки несли несколько медленнее. Санитары  злились:
прошел уже час, как они заступили на дежурство, а им еще и по сигаретке на
чай не перепало; и потом, один из них был водителем машины, а водителю  не
положено таскать носилки. Но в больнице, видно,  некого  было  послать  на
подмогу санитару - что же было делать с мальчишкой? Не оставлять же его  в
машине; кроме того, было еще  два  срочных  вызова:  воспаление  легких  и
самоубийство (самоубийцу в  последнюю  минуту  успели  вынуть  из  петли).
Санитары злились и вдруг опять понесли носилки быстрее. Коридор был  слабо
освещен, и пахло, естественно, больницей.
   - И зачем только его вынули из петли? -  пробормотал  санитар,  который
шел сзади; в виду он имел, конечно, самоубийцу.
   - Правда, зачем они это сделали? - прогудел  в  ответ  санитар,  шедший
впереди. - Непонятно!
   При этом он обернулся назад и сильно ударился о дверь. Тот,  кто  лежал
на носилках, очнулся и стал испускать пронзительные, страшные  крики;  это
были крики ребенка.
   - Тише, тише, - сказал  врач,  молодой  блондин  с  нервным  лицом.  Он
посмотрел на часы: уже  восемь,  по  сути  дела,  его  должны  были  давно
сменить. Он уже больше  часа  ждал  доктора  Ломайера,  но  возможно,  что
Ломайера арестовали, нынче каждого в любую минуту могут схватить.
   Молодой врач, машинально теребя свой стетоскоп,  все  время  пристально
смотрел на мальчика, лежавшего на носилках; лишь теперь взгляд его упал на
санитаров, которые стояли в  дверях  и  нетерпеливо  ждали  чего-то.  Врач
раздраженно спросил:
   - Что такое, чего вы еще ждете?
   - Носилок, - сказал водитель машины, - может, мальчика переложить?  Нам
нельзя задерживаться.
   - Ах да, конечно! - Врач показал на кожаную кушетку.
   Вошла ночная сестра. У нее было равнодушное,  но  серьезное  лицо.  Она
взяла мальчика за плечи, один из санитаров - не водитель - взял его просто
за ноги. Ребенок опять отчаянно закричал, и врач  принялся  его  торопливо
уговаривать:
   - Замолчи, ну тише, тише же, не так-то уж больно...
   Санитары все не уходили. В ответ на раздраженный взгляд  врача  тот  же
санитар спокойно сказал:
   - Одеяла ждем.
   Оно  вовсе  не  принадлежало  ему,  одеяло   дала   какая-то   женщина,
свидетельница несчастного случая, нельзя же было везти мальчика в больницу
в таком страшном виде, с раздробленными ногами. Но  санитар  полагал,  что
больница оставит одеяло у себя, а в больнице и так сколько  угодно  одеял,
той женщине его все равно не вернут, и мальчугану оно тоже не принадлежит,
значит, он отберет его только у больницы, где  одеял  предостаточно.  Жена
приведет одеяло в порядок, а за него по нынешним временам  можно  выручить
кучу денег.
   Ребенок непрерывно кричал. Врач вместе с сестрой снял с его ног  одеяло
и быстро отдал водителю. Врач и сестра  переглянулись.  Вид  мальчика  был
ужасен: вся нижняя  половина  тела  плавала  в  крови,  короткие  холщовые
штанишки были изодраны в клочья и клочья эти перемешались с кровью в  одну
страшную массу. Мальчик был  бос.  Он  кричал  непрерывно,  с  невыносимым
упорством, все время на одной ноте.
   - Живо, сестра, готовьте шприц, живо, живо! - тихо сказал врач.  Сестра
работала очень ловко и расторопно, но врач все повторял шепотом:  "Скорей,
скорей!", губы на его нервном лице непрерывно  двигались.  Ребенок  ни  на
мгновение не умолкал, но сестра просто не могла приготовить шприц быстрее.
   Врач  пощупал  пульс  мальчугана,   и   бледное,   усталое   лицо   его
передернулось.
   - Тише, тише, - шептал врач как одержимый. - Замолчи же,  -  умолял  он
ребенка, но тот кричал так, будто родился  на  свет  только  затем,  чтобы
кричать. Наконец сестра подала шприц, и врач быстро и искусно сделал укол.
   Когда он со вздохом вытащил иглу из огрубевшей,  точно  дубленой,  кожи
мальчика, дверь открылась, и в комнату быстрой  и  взволнованной  походкой
вошла сестра милосердия - монашка. Она хотела что-то сказать,  но,  увидев
изувеченного  мальчика  и  врача,  сжала   губы   и   медленно,   неслышно
приблизилась, ласково кивнула врачу  и  сестре  и  положила  руку  на  лоб
мальчугана. Тот с удивлением высоко  закатил  глаза  и  увидел  у  себя  в
изголовье черную фигуру. Казалось, что его  успокаивает  прохладная  рука,
лежащая на лбу, но это уже подействовал укол. Держа  шприц  в  руке,  врач
опять  глубоко  вздохнул;  стало  тихо,  так  тихо,  что   каждый   слышал
собственное дыхание. Никто не произнес ни слова.
   Ребенок, очевидно, не чувствовал теперь никакой боли, он спокойно  и  с
любопытством смотрел по сторонам.
   - Сколько? - тихо спросил врач у ночной сестры.
   - Десять, - ответила она так же тихо.
   Врач пожал плечами.
   - Многовато, но посмотрим. Вы поможете нам немного, сестра?
   - Конечно,  -  с  готовностью  сказала  монашка,  словно  очнувшись  от
глубокого раздумья. Было очень тихо. Сестра-монашка держала голову и плечи
мальчугана, ночная сестра - ноги,  и  они  принялись  снимать  пропитанные
кровью лоскутья. Теперь все увидели, что кровь смешалась с чем-то  черным,
все было черное, ступни мальчика покрывала черная угольная  пыль,  и  руки
тоже, всюду были  лишь  кровь,  клочья  одежды  и  угольная  пыль,  густая
маслянистая угольная пыль.
   - Ясно, - проговорил врач, - крал уголь и на ходу  сорвался  с  поезда,
так, что ли?
   - Да, так, - дрожащим голосом сказал мальчуган. - Ясно.
   Он совсем пришел в себя, и в глазах его светилось необычайное  счастье.
Укол, по-видимому, оказал чудесное действие. Сестра закатала  на  мальчике
рубашку под самый подбородок. Туловище ребенка поражало своей худобой, оно
было сверхъестественно тощим, как  у  старой  гусыни.  В  ямках  у  ключиц
пряталась странная темная тень, они были  так  велики,  что  в  них  легко
уместилась  бы  широкая  белая  рука  монашки.  Теперь  все  увидели  ноги
мальчугана, очень тонкие и стройные, вернее, то, что осталось от них. Врач
кивнул женщинам и сказал:
   - Возможен сложный перелом обеих ног, нужен рентген.
   Мягкой  салфеткой,  смоченной  в  спирте,  ночная  сестра  обмыла  ноги
мальчика, и теперь  казалось,  что  все  не  так  страшно.  Мальчуган  был
невыносимо худ. Накладывая повязку, врач все время качал головой. Мысли  о
Ломайере опять не давали ему покоя; может, он  все-таки  попался,  и  если
даже не проболтается, все же чертовски неприятно, что Ломайер сядет  из-за
строфантина, а он тут будет спокойно расхаживать на свободе, тогда как, не
случись этого, они разделили бы выручку. Черт  возьми,  теперь  не  меньше
половины девятого, и кругом такая зловещая тишина, с улицы не доносится ни
звука. Он кончил перевязку, монашка спустила  на  мальчугане  рубашонку  и
натянула ее на бедра. Потом подошла к шкафу, вынула белое одеяло и  укрыла
малыша.
   Снова положив ладонь ему на голову,  она  сказала  врачу,  который  мыл
руки:
   - Я зашла к вам по поводу маленькой Шранц, доктор. Я только  не  хотела
вас беспокоить, пока вы возились с мальчуганом.
   Врач застыл с полотенцем в руках,  лицо  его  вытянулось,  и  сигарета,
прилипшая к нижней губе, слегка задрожала.
   - Что с ней, - спросил он, - что с маленькой Шранц?
   Бледность на его лице приняла желтоватый оттенок.
   - Сердечко девочки отказывается работать, попросту отказывается,  дело,
видно, идет к концу.
   Врач вынул сигарету изо рта и  повесил  полотенце  на  гвоздь  рядом  с
умывальником.
   - О черт! - беспомощно воскликнул он. - Чем я могу  тут  помочь,  я  же
ничего не могу сделать!
   Рука монашки все еще "лежала на лбу мальчика.  Ночная  сестра  опускала
окровавленные тряпки в ведро, и его никелевая крышка отбрасывала на  стену
дрожащие блики.
   Врач задумчиво уставился в пол. Вдруг он поднял  голову,  посмотрел  на
мальчика и бросился к двери.
   - Взгляну, что с ней.
   - Я вам не нужна? - сказала ночная сестра ему вдогонку.
   Он оглянулся.
   - Нет, оставайтесь здесь, подготовьте мальчугана  к  рентгену  и,  если
удастся, заведите на него историю болезни.
   Мальчик лежал все еще тихо, и ночная сестра тоже подошла к кушетке.
   - Мама знает, куда ты пошел? - спросила монашка.
   - Она умерла.
   Об отце сестра не решилась спросить.
   - Кого надо известить?
   - Старшего брата, но его нет дома. А малышам надо бы сказать,  они  там
совсем одни теперь.
   - Какие малыши?
   - Ганс и Адольф, они ждут меня, ждут, когда я приду и сварю им обед.
   - А где же работает твой старший брат?
   Мальчик молчал, и монашка не повторила вопроса.
   - Будете записывать?
   Ночная  сестра  кивнула  и  подошла  к  белому  столику,  заставленному
медикаментами и пробирками. Она пододвинула к  себе  чернильницу  и  левой
рукой разгладила белый лист бумаги.
   - Как твоя фамилия? - спросила монашка.
   - Беккер.
   - Вероисповедание?
   - Никакого. Я не крещен.
   Монашка вздрогнула, лицо ночной сестры оставалось безучастным.
   - Ты когда родился?
   - В тридцать третьем... десятого сентября.
   - Учишься в школе?
   - Да.
   - Спросите имя, - подсказала ночная сестра.
   - А как тебя звать?
   - Грини.
   - Как? - Женщины, улыбаясь, переглянулись.
   -  Грини,  -  медленно  повторил  мальчик  с  чувством  досады,   какое
испытывают обладатели необычных имен, когда приходится называть себя.
   - "И" на конце? - спросила сестра.
   - Да. - И он повторил: - Гри-ни.
   Его звали, собственно, Лоэнгрин, он родился в 1933 году, в  дни,  когда
даже на вагнеровских торжествах в Байройте во  всех  выпусках  кинохроники
уже показывали портреты Гитлера. Но мать всегда называла сынишку Грини.
   Вдруг в комнату вбежал врач, от страшного переутомления  глаза  у  него
были как у пьяного; тонкие светлые  волосы  свисали  на  молодое,  но  уже
морщинистое лицо.
   -  Идемте  скорее,  скорее,  обе.  Хочу  попробовать  еще  раз  сделать
переливание крови.