Молчание доктора Мурке

Белль Генрих

 


   -----------------------------------------------------------------------
   Пер. - С.Фридлянд.
   В кн.: "Генрих Белль. Избранное". М., "Радуга", 1988.
   OCR & spellcheck by HarryFan, 7 November 2001
   -----------------------------------------------------------------------



   Каждое утро, едва переступив порог Дома радио,  доктор  Мурке  выполнял
одно  упражнение  экзистенциальной  гимнастики:  он  вскакивал  в   кабину
непрерывно движущегося лифта "патерностер", но вместо того, чтобы выйти на
третьем  этаже,  где  помещалась  его  редакция,  проезжал  выше  -   мимо
четвертого, пятого, шестого, и всякий раз, когда пол кабины поднимался над
уровнем шестого этажа, сама кабина перемещалась в пустом  пространстве,  а
смазанные маслом цепи и кряхтящий ворот с лязгом и скрипом  переводили  ее
из подъемной шахты в спусковую, Мурке испытывал страх; в страхе смотрел он
на это единственное, ничем не приукрашенное место во всем здании, а  когда
кабина, приняв нужное положение и миновав страшное место, начинала  плавно
спускаться мимо  шестого,  пятого,  четвертого  этажей,  Мурке  облегченно
вздыхал. Он знал, что страх его ни на чем не основан, что ничего плохого с
ним не случится, да и не может случиться, а если  даже  и  случится,  если
даже на худой конец он будет как раз наверху, когда лифт остановится, то и
тогда он просидит в кабине час, ну от силы два, только и всего. В  кармане
у него всегда лежит какая-нибудь книга, есть и сигареты, но с тех пор, как
стоит Дом радио, другими словами, за три года лифт еще ни  разу  нигде  не
застревал. Случалось, что лифт ставили на проверку,  и  тогда  приходилось
отказываться от привычных четырех с половиной секунд страха. В  такие  дни
Мурке нервничал и  у  него  было  скверное  настроение,  как  у  человека,
которому не удалось позавтракать. Четыре с половиной секунды  страха  были
ему необходимы, как другим необходимы кофе, овсянка или фруктовый сок.
   На третьем этаже, где помещался отдел культуры, он выскакивал из  лифта
в наилучшем расположении духа. Такое расположение знакомо всем, кто  любит
свою работу и  хорошо  с  ней  справляется.  Отперев  дверь  редакции,  он
неторопливо подходил к  своему  креслу,  усаживался  в  него  и  закуривал
сигарету: он всегда первым являлся на  службу.  Он  был  молод,  неглуп  и
чрезвычайно обходителен; и  даже  его  высокомерие,  которое  по  временам
давало себя знать, даже это высокомерие  ему  легко  прощали,  зная,  что,
во-первых, он неглуп, а во-вторых, изучал  психологию  и  успешно  защитил
диссертацию.


   Но вот уже целых два дня Мурке по некоторым причинам  воздерживался  от
обычной порции страха на завтрак: он приходил к восьми,  тотчас  мчался  в
студию и принимался за работу,  так  как  получил  от  главного  редактора
задание отредактировать два  записанных  на  пленку  выступления  великого
Бур-Малотке о  сущности  искусства  в  соответствии  с  указаниями  самого
Бур-Малотке. Дело в том, что Бур-Малотке, которого увлек общий религиозный
подъем 1945 года, вдруг  "среди  ночи",  по  его  собственному  выражению,
"обуяли сомнения религиозного порядка", он вдруг осознал свою долю вины за
религиозный уклон, в который впало немецкое радиовещание, а потому решил в
двух своих получасовых выступлениях о сущности искусства вычеркнуть  часто
встречающееся  там  слово  "бог"  и  заменить  его  формулировкой,   более
соответствующей тому образу мыслей, которого Бур-Малотке придерживался  до
1945 года, Бур-Малотке предложил главному заменить слово "бог"  выражением
"то высшее существо, которое мы чтим", но снова наговаривать всю пленку не
пожелал и просил только вырезать слово "бог" и вклеить вместо  него  слова
"то высшее существо, которое мы чтим".  Бур-Малотке  состоял  в  дружеских
отношениях  с  главным,  но  не  дружбой  объяснялась  уступчивость  шефа:
Бур-Малотке был не из тех, кому  можно  перечить.  Во-первых,  он  написал
множество    книг    критико-философско-религиозно-культурно-исторического
содержания, во-вторых, сотрудничал в редакциях двух газет и трех  журналов
и, наконец, занимал должность главного рецензента в  одном  из  крупнейших
издательств. Бур-Малотке изъявил готовность заехать в Дом радио в среду на
четверть часа и столько раз наговорить  на  пленку  "то  высшее  существо,
которое мы чтим", сколько раз встречалось у него слово "бог". В  остальном
же он вполне полагался на опыт и техническую сноровку сотрудников.


   Шеф не сразу  сообразил,  кому  можно  навязать  подобную  работу;  он,
правда,  сразу  подумал  о   Мурке,   но   его   насторожило   именно   то
обстоятельство,  что  сразу  -  шеф  был  человек  здоровый,   исполненный
жизненной силы, - поэтому он поразмыслил еще минут пять,  перебрал  в  уме
Швендлинга, Хумкоке, фройляйн Брольдин и опять вернулся к Мурке.
   Шеф не любил Мурке, хотя в свое время он принял Мурке  на  службу,  как
только ему его порекомендовали: так директор зоопарка, чье  сердце  отдано
ланям и кроликам, приобретает хищных  зверей,  потому  что  какой  же  это
зоопарк без хищников? Но все-таки шеф  предпочитал  ланей  и  кроликов,  а
Мурке был для него хищник  с  интеллектом.  Наконец  жизненные  силы  шефа
восторжествовали,  и  он   поручил   именно   Мурке   резать   выступления
Бур-Малотке. Оба выступления значились в программе передач  на  четверг  и
пятницу, сомнения религиозного порядка обуяли Малотке в ночь с воскресенья
на понедельник, тому, кто осмелился бы вступить с ним в спор,  лучше  было
сразу покончить жизнь самоубийством; а главный был слишком полон жизненных
сил, чтобы помышлять о самоубийстве.
   В понедельник после обеда и во вторник утром Мурке трижды прослушал оба
получасовых выступления о сущности искусства, вырезал  слово  "бог",  а  в
короткие перерывы вместе с техником молча  курил,  размышлял  о  жизненных
силах шефа и о низком существе, которое чтит Бур-Малотке. До этого времени
он не прочел ни  одной  строчки  Бур-Малотке,  не  слышал  ни  одного  его
выступления. В ночь с понедельника на вторник он видел  во  сне  лестницу,
высокую и крутую, как Эйфелева башня, он полез наверх, но  вдруг  заметил,
что ступеньки смазаны мылом, а внизу стоял  шеф  и  кричал:  "Ну,  смелей,
Мурке, смелей, покажите, на что вы способны!" В ночь со вторника на  среду
ему привиделся похожий сон: будто он  попал  на  народное  гулянье,  решил
прокатиться на "американских горах" и заплатил за вход тридцать  пфеннигов
какому-то человеку, чье лицо показалось ему знакомым. Но когда он поднялся
на "американские горы", то убедился, что  высотой  они  не  меньше  десяти
километров, а повернуть назад уже нельзя,  и  тут  его  осенило:  человек,
взявший с него тридцать пфеннигов, был сам шеф.
   Естественно, что после таких снов Мурке уже не испытывал потребности  в
безобидной утренней порции страха к завтраку.


   Была уже среда. Этой ночью ему не снилось  ни  мыло,  ни  "американские
горы", ни шеф. Улыбаясь, он вошел в Дом радио,  вскочил  в  "патерностер",
поднялся до седьмого этажа -  четыре  с  половиной  секунды  страха,  лязг
цепей, ничем не приукрашенное место, - потом спустился на пятый, выпрыгнул
и пошел в студию, где договорился  встретиться  с  Бур-Малотке.  Без  двух
минут десять он сел в зеленое кресло, поздоровался с  техником  и  закурил
сигарету. Спокойно дыша, он вынул из нагрудного кармана записку и взглянул
на  часы:  Бур-Малотке  был  пунктуален,   во   всяком   случае,   о   его
пунктуальности  ходили  легенды,  и,  когда  секундная  стрелка   отметила
шестидесятую секунду, минутная переползла на двенадцать, а  часовая  -  на
десять, дверь распахнулась, и в студию вошел Бур-Малотке. Мурке с любезной
улыбкой встал навстречу Бур-Малотке и назвал себя. Бур-Малотке  пожал  ему
руку, тоже улыбнулся и сказал:
   - Что ж, начнем!
   Мурке взял со стола  записку,  сунул  в  рот  сигарету  и,  заглянув  в
бумажку, сказал:
   - В ваших выступлениях  "бог"  встречается  ровно  двадцать  семь  раз.
Следовательно, я должен просить вас двадцать семь раз сказать то, что  нам
надо вклеить вместо "бога". Мы  были  бы  вам  признательны,  если  бы  вы
наговорили тридцать пять раз, чтобы при расклейке у нас  имелся  некоторый
запас.
   - Согласен, - улыбнулся Бур-Малотке и сел.
   - Тут, правда, есть одно затруднение, -  продолжал  Мурке.  -  В  вашем
выступлении слово "бог" не требовало согласования с другими словами, а вот
"то   высшее   существо,   которое   мы   чтим"   потребует   согласования
существительного с указательным местоимением и прилагательным. У нас здесь
насчитывается, - он любезно улыбнулся Бур-Малотке, -  десять  именительных
падежей и пять винительных, то есть пятнадцать раз надо сказать "то высшее
существо, которое мы чтим", затем пять дательных, то  есть  "тому  высшему
существу, которое мы чтим", и, наконец, семь  родительных:  "того  высшего
существа, которое мы чтим". Остается еще звательный падеж -  там,  где  вы
говорите: "О боже!" Я позволил бы себе предложить вам сохранить звательный
падеж и сказать: "О ты, высшее существо, которое мы чтим!"
   Бур-Малотке явно  не  предвидел  этих  затруднений,  он  даже  вспотел:
история с падежами его крайне опечалила.
   Мурке любезно продолжал:
   - В общей сложности, если  двадцать  семь  раз  произнести  вставленные
слова, это займет одну минуту двадцать  секунд,  тогда  как  слово  "бог",
повторенное  двадцать  семь   раз,   занимало   всего   двадцать   секунд.
Следовательно, из-за внесенных дополнений нам  придется  сократить  каждую
передачу на полминуты за счет других слов.
   Бур-Малотке вспотел еще сильней. Мысленно он выругал себя за непрошеные
сомнения религиозного порядка, а вслух спросил:
   - Вы уже вырезали "бога"?
   - Да, - ответил Мурке, вытащил из  кармана  жестяную  коробочку  из-под
сигарет, открыл ее и показал  Бур-Малотке:  там  лежали  крошечные  темные
обрезки пленки. Мурке тихо сказал: - Вот  "бог",  которого  вы  наговорили
двадцать семь раз. Возьмете себе?
   - Нет! - свирепо ответил Бур-Малотке. - Спасибо,  я  поговорю  с  шефом
относительно этих полуминут.