Хлеб ранних лет

Белль Генрих

 


---------------------------------------------------------------
     OCR, Spellcheck: Илья Франк, http://franklang.ru (мультиязыковой проект Ильи Франка)
     Spellcheck: Николай Шмырев
---------------------------------------------------------------


I

     Хедвиг  приехала  в  понедельник, и  в  то  утро,  если  бы хозяйка  не
подсунула мне под дверь письмо отца, я с удовольствием накрылся бы с головой
одеялом, как часто делал прежде, когда жил еще в общежитии для учеников.
     Но хозяйка закричала мне из коридора:
     -- Вам письмо из дому!
     И  когда белоснежный конверт,  просунутый под дверь, скользнул  в серую
мглу,  еще  окутывавшую мою  комнату, я в испуге  соскочил с постели, ибо на
конверте вместо обычного круглого  почтового штемпеля была  овальная  печать
железнодорожной почты.
     Мой отец ненавидит телеграммы, и  за все семь лет, что я живу в  городе
один,  он  только дважды послал  мне  письма  с  овальной  печатью: в первом
сообщалось  о смерти матери, во втором -- о  несчастье, случившемся  с самим
отцом, -- он тогда сломал себе  обе ноги; это письмо было  третье, я  вскрыл
его и, прочтя, вздохнул с облегчением.
     "Не  забудь, -- писал отец, -- что дочь  Муллера Хедвиг, для которой ты
снял  комнату, приезжает  сегодня  с поездом 11.47. Будь  добр встретить ее;
постарайся  купить букетик  цветов и обращайся  с  ней полюбезней. Представь
себе,  в  каком состоянии  будет эта девушка: она впервые  приезжает  одна в
город и не знает ни улицы, ни  района,  где  ей  придется жить; все ей у вас
чуждо, ее напугает большой вокзал и сутолока среди дня. Подумай, ей двадцать
лет и она едет в  город, чтобы  стать учительницей.  Жаль, что ты больше  не
имеешь возможности регулярно навещать меня по воскресеньям, очень жаль.
     С сердечным приветом, отец".
     Позже  я  нередко думал  о  том, как бы  все сложилось, если  бы  я  не
встретил  Хедвиг на  вокзале:  я  бы вошел в совсем иную жизнь, как  люди по
ошибке входят не  в  тот поезд;  я  бы вошел  в  жизнь,  которая раньше,  до
знакомства с Хедвиг,  казалась мне вполне  сносной. Так, во всяком случае, я
называл  ее,  рассуждая  сам с собою,  но эта  жизнь, ожидавшая меня, словно
поезд  на  другой стороне платформы, куда я  чуть было  не сел, эта жизнь --
теперь   я  мысленно  переживаю  ее  --   стала   бы  для  меня  адом,  хотя
представлялась мне прежде вполне  сносной;  в своем воображении я  вижу себя
улыбающимся и разговаривающим в той жизни, как видишь  иногда во сне  своего
брата-близнеца, которого  никогда не было на свете;  видишь, как улыбается и
разговаривает  этот  брат,  существовавший,  быть может, всего какую-то долю
секунды, пока не погибло семя, из которого он мог бы зародиться.
     А тогда я просто удивился, что отец послал мне письмо спешной почтой, и
не знал, смогу ли выбрать  время, чтобы встретить Хедвиг,  потому что  с тех
пор,  как  я  занимаюсь  ремонтом  и проверкой стиральных машин,  субботы  и
понедельники  •--  для  меня  самые  хлопотливые  дни.  По  субботам  и
воскресеньям в  свободные от  работы  часы над  стиральными машинами  мудрят
мужчины;  они хотят сами испытать  качество и  действие этого дорогостоящего
приобретения, а  я  сижу у телефона и жду вызовов,  часто  на самые  далекие
окраины.  Стоит  мне только  войти  в дом,  и  я  уже чувствую  запах  гари:
перегорели контакты  и  провода;  или же  я вижу  машины, извергающие  такие
потоки мыльной  пены,  словно  дело происходит  в мультипликационном фильме.
Меня встречают  совершенно измочаленные  мужчины и плачущие женщины; им надо
было нажать несколько  кнопок,  но они либо забыли  об одной из них, либо по
ошибке нажали  ее дважды; наслаждаясь  собственной небрежностью, я  открываю
сумку  с инструментами,  выпятив  губы, осматриваю  неисправности,  спокойно
орудую со  всякого рода  рычажками, выключателями и  контактами  и.  разводя
мыльный порошок, как  требуется  по  инструкции, с  любезной  улыбкой  снова
разъясняю  хозяевам устройство стиральной машины, а  потом включаю ее и, моя
руки, вежливо выслушиваю беспомощный лепет хозяина о технике, а он счастлив,
полагая, что  я принимаю всерьез его технические познания. Зато потом, когда
я подаю ему на подпись бумажку, где значится,  сколько времени я потратил на
ремонт и сколько километров мне пришлось проделать до места аварии, хозяин в
большинстве случаев не очень  вникает в суть дела, и  я преспокойно сажусь в
машину и отправляюсь по новому вызову.
     Я работал  по  двенадцать часов в  сутки, включая  воскресенья;  иногда
встречался с  Вольфом  и с Уллой  в кафе  "Йос";  по воскресеньям  ходил  на
вечернюю мессу,  обычно опаздывая,  и с тревогой старался угадать по  жестам
священника, не приступили ли уже к освящению даров, облегченно вздыхал, если
оно еще не начиналось, затем  устало опускался на первую попавшуюся скамью и
порою  засыпал, просыпаясь лишь тогда,  когда звонил  причетник. Временами я
ненавидел себя самого, свою работу, свои руки.
     В тот понедельник  я с утра чувствовал себя усталым;  меня  ожидало еще
шесть вызовов  с воскресенья, и я слышал, как хозяйка ответила в передней по
телефону: --  Хорошо,  я  передам ему! Сидя на  постели, я курил и думал  об
отце. Я  представлял себе,  как он шел вечером по  городу,  чтобы  отправить
письмо с  поездом, который останавливался в Кнохта в десять часов; я  видел,
как он проходил по площади мимо церкви, потом мимо дома Муллера, через узкую
аллею,  обсаженную  кривыми  деревьями;  как,  чтобы  сократить  себе  путь,
открывал большие ворота  и  темной подворотней  проходил  во двор  гимназии,
подымая взгляд к окнам своего класса на желтой  стене школьного  здания; как
он  обходил дерево  посредине двора, от которого всегда несло  мочой  собаки
швейцара; я видел, как отец отпирал маленькую калитку, -- ее обычно отворяли
по утрам  от семи  пятидесяти  пяти  до  восьми,  когда  к  ней устремлялись
иногородние ученики  с вокзала  напротив  школы. У калитки в это время стоял
швейцар Гоншейд, наблюдая за  тем, чтобы  никто из  гимназистов,  живущих  в
городе,  не  проскочил  вместе  с  иногородними;  и   Альфреду  Грусу,  сыну
начальника станции, приходилось совершать длинный кружной путь по пустынному
кварталу только потому, что он не жил за городом.
     В летние вечера  красное солнце повисало на сверкающих окнах классов. В
тот последний год,  что я провел в Кнохта, мне часто приходилось проделывать
по вечерам весь этот путь  вместе с отцом; мы  относили письма и посылки для
матери к поезду,  который  шел в  противоположном направлении  и в  половине
одиннадцатого останавливался в Брохене, где мать лежала в больнице.
     Возвращаясь домой, отец чаще всего выбирал ту же дорогу, через школьный
двор,  ибо  таким образом  ему удавалось сократить путь  на четыре минуты  и
миновать квар-.тал с уродливыми домами; и  еще потому, что  он в большинстве
случаев прихватывал в своем  классе  то книгу, то стопку тетрадей. Вспоминая
эти  летние воскресные вечера в  гимназии, я  как бы впадаю в  оцепенение: я
вижу  коридоры, потонувшие в серой мгле; вешалки перед  классными комнатами,
где одиноко висят  две-три  фуражки; свеженавощенный пол; тусклые отсветы на
серебристой бронзе  памятника  павшим солдатам  и рядом  большой  белый, как
снег,  четырехугольник на  стене,  где раньше висел портрет Гитлера; а возле
самой учительской светится кроваво-красный воротник Шарнгорста.
     Однажды я хотел стянуть бланк аттестата с печатью, лежавший на столе  в
учительской, но бланк был таким парадно-жестким и так сильно зашуршал, когда
я попытался сложить его и спрятать под рубашку, что отец, стоявший у  шкафа,
обернулся, сердито выхватил его у меня из рук и кинул обратно на стол. Он не
стал разглаживать  смятую бумагу и даже не отчитал  меня, но  с тех  пор мне
приходилось  дожидаться  его  в  коридоре,  наедине  с  красным,  как кровь,
воротником Шарнгорста  и красными губами  Ифигении,  чье  изображение висело
возле  дверей  старшего класса; я  должен был  довольствоваться  темно-серой
мглой в коридоре да еще беглыми  взглядами через глазок в  классную  комнату
старших гимназистов. Но через этот глазок была тоже видна только темно-серая
мгла. Однажды я нашел на свеженавощенном полу червонного туза: он был такого
же красного цвета, как  губы Ифигении и  воротник  Шарнгорста;  сквозь запах
свежей  мастики  на  меня  вдруг пахнуло запахом школьных завтраков.  Я ясно
различал  круглые  следы  от  горячих  котлов на  линолеума  перед классными
комнатами,  ощутил  запах  супа,  и  мысль о  котле, который  в  понедельник
поставят  перед нашим классом,  пробудила во мне такой голод, что его  не  в
силах  были  заглушить  ни  красный  воротник Шарнгорста,  ни  красные  губы
Ифигении, ни красный  червонный туз. Когда мы пускались  в обратный  путь, я
просил отца,  чтобы  он заглянул к булочнику  Фундалю,  пожелал  ему доброго
вечера и как  бы между прочим  попросил  у него буханку  хлеба  или  остаток
темно-серого  пирога с начинкой из красного повидла, такого же красного, как
воротник Шарнгорста. Возвращаясь домой по тихим темным улицам,  я разыгрывал
весь диалог, который отец должен был вести с Фундалем, чтобы придать нашему
визиту видимость случайности. Я сам удивлялся своей изобретательности, и чем
ближе  мы  подходили  к  булочной Фундаля,  тем  сильнее  разыгрывалось  мое
воображение и тем совершенней становился вымышленный мною диалог между отцом
и  Фундалем.  Отец энергично  качал головой, потому  что сын Фундаля был его
учеником и учился плохо,  но, когда мы подходили к самому дому булочника, он
в  нерешительности  останавливался.  Я знал,  как  тяжело ему  все  это,  но
продолжал долбить свое, и каждый раз, сделав у двери Фундаля резкий поворот,
словно  солдат  из кинокомедии, отец входил  в дом и звонил к Фундалям;  это
происходило по  воскресеньям,  в  десять часов вечера, и всегда  в это время
разыгрывалась одна и та  же немая сцена: кто-нибудь,  только не сам Фундаль,
открывал дверь --  и отец  был слишком смущен и взволнован, чтобы произнести
хотя бы "добрый  вечер"; тогда сын  Фундаля,  его дочь или жена, словом тот,
кто открывал дверь, кричал, повернувшись лицом к темной передней:
     -- Отец, это господин учитель!
     И мой отец  молча ждал, а я, стоя позади него,  мысленно отмечал запахи
ужина Фундалей: пахло тушеным  мясом  или жареным салом; когда была  открыта
дверь в погреб, до меня доносился запах хлеба.