Человек с ножами

Белль Генрих

 


   -----------------------------------------------------------------------
   Пер. с нем. - Н.Португалов.
   В кн.: "Генрих Белль. Избранное". М., "Радуга", 1988.
   OCR & spellcheck by HarryFan, 7 November 2001
   -----------------------------------------------------------------------



   Юпп небрежно играл ножом, держа его перед собой за кончик  лезвия.  Это
был длинный, источенный нож для  резки  хлеба,  как  видно  очень  старый.
Внезапно  он  рывком  подбросил  его  вверх.  Жужжа  и  вращаясь,   словно
пропеллер, нож  взвился  в  воздух  -  лезвие  рыбкой  сверкнуло  в  лучах
заходящего солнца. Ударившись о потолок, он перестал вращаться  и  понесся
вниз,  прямо  на  голову  Юппа.  Тот  мгновенно  прикрыл  голову   толстым
деревянным бруском.  Нож  вошел  в  дерево  с  сухим  треском  и,  немного
покачавшись, застрял там. Юпп снял с головы брусок, вырвал из него  нож  и
злобно, с силой бросил его в дверь. Лезвие вибрировало и дрожало в дверной
филенке до тех пор, пока нож не вывалился и не упал на пол...
   - Будь оно проклято! - сказал Юпп  тихо.  -  Я  рассчитывал  наверняка:
заплатив за билет, люди больше всего  любят  смотреть  номера,  в  которых
исполнитель ставит на кон свою жизнь, совсем как в цирках  Древнего  Рима!
Они по меньшей  мере  должны  знать,  что  тут  _может_  пролиться  кровь,
понимаешь?
   Он поднял нож и швырнул его в верхнюю перекладину оконной  рамы,  почти
не размахиваясь, но с такой силой, что  задребезжало  стекло  -  казалось,
сухая, раскрошившаяся замазка не удержит его  и  оно  вот-вот  выпадет  из
рамы. Этот бросок, точный и властный,  воскресил  в  моей  памяти  мрачные
картины недавнего прошлого: в блиндаже перочинный нож Юппа  словно  оживал
и, отскакивая от его руки,  вприпрыжку  взбирался  и  вновь  спускался  по
бревну, подпиравшему свод.
   - Я готов на все, чтобы угодить почтенной публике, - продолжал он. - Я,
пожалуй, и уши бы себе отрезал,  только  навряд  ли  кто-нибудь  возьмется
пришить их обратно. А разгуливать без ушей - слуга покорный. Для этого  не
стоило из плена возвращаться. Пойдем-ка со мной!
   Он распахнул дверь, пропустил меня вперед, и  мы  вышли  на  лестничную
клетку. Обои со стен давно уже пошли на растопку,  клочья  их  сохранились
лишь в тех местах, где они были особенно  плотно  приклеены.  Пройдя  мимо
ванной комнаты, заваленной разным хламом, мы вышли на  небольшую  веранду,
бетонный пол которой растрескался и порос мхом. Юпп поднял руку.
   - Чем выше бросаешь нож, тем больше эффекта, разумеется. Но обязательно
нужно какое-нибудь препятствие  наверху,  чтобы  нож  ударился  в  него  и
перестал вращаться. Тогда он быстро упадет прямо на мою никому  не  нужную
голову. Вон, посмотри... - Он указал наверх, где  торчали  железные  балки
обвалившегося балкона. - Здесь я тренировался целый год. Гляди...
   Он подбросил нож вверх, и снова, как  и  в  прошлый  раз,  нож  полетел
удивительно плавно и равномерно, с легкостью птицы, взмывающей  в  воздух.
Потом он ударился о балку, понесся вниз с захватывающей дух быстротой и  с
силой врезался в подставленный брусок. Вынести такой удар было нелегко, не
говоря уж об опасности. Но Юпп и глазом не моргнул. Лезвие вошло в  дерево
на несколько сантиметров.
   - Великолепно, старина! - воскликнул я. - Великолепно! Уж тут-то  успех
обеспечен! Это же настоящий номер.
   Юпп хладнокровно вытащил нож из бруска  и,  сжав  рукоятку,  рассек  им
воздух.
   - Он и идет, мне платят по  двенадцать  марок  за  выход.  Между  двумя
большими номерами меня выпускают на сцену побаловаться с ножом. Но все тут
слишком просто. Я, нож, деревяшка - и больше ничего. Понимаешь?  Вот  если
была бы еще полуголая бабенка и ножи  свистели  бы  мимо  ее  носа,  тогда
публика пришла бы в восторг. Но попробуй найди такую бабенку.
   Тем же путем мы вернулись в комнату. Юпп осторожно положил нож на стол,
поставил рядом деревянный брусок и зябко потер руки. Потом мы  уселись  на
ящике у печки. Помолчали. Вынув из кармана кусок хлеба, я спросил:
   - Ты поужинаешь со мной?
   - С удовольствием, только погоди, я заварю кофе. А потом пойдем вместе,
посмотришь мой выход, ладно?
   Он подбросил дров в печку и пристроил над огнем котелок.
   - Просто хоть плачь,  -  сказал  он.  -  Может  быть,  у  меня  слишком
серьезный вид? Смахиваю все еще на фельдфебеля, что ли?
   - Вздор! Ты никогда и не был фельдфебелем. Слушай, ты улыбаешься, когда
они тебе аплодируют?
   - А как же! И кланяюсь при этом.
   - У меня бы это не вышло. Не могу я улыбаться на похоронах.
   - Это ты зря. Как раз на таких похоронах и надо улыбаться.
   - Не понимаю тебя.
   - Да ведь они же не  мертвецы.  Перед  тобой  живые  люди,  как  ты  не
понимаешь этого!
   - Понять-то я понял, только не верится что-то...
   - Обер-лейтенант в тебе все еще жив, вот что! Ну да ничего, пройдет  со
временем. Да пойми же ты, господи боже мой, мне просто приятно  позабавить
этих людей! Души у них застыли, а я  щекочу  их  немного,  за  это  мне  и
платят. Быть может, хоть один из них вспомнит обо  мне,  придя  домой.  "А
ведь этот парень с ножом, черт возьми, ничего не боится, - скажет он себе,
- а я всего боюсь". Они и впрямь всего боятся. Они волокут за собой страх,
как собственную тень. Вот  я  и  радуюсь,  если  они,  позабыв  о  страхе,
посмеются немного. Разве не стоит ради этого улыбнуться?
   Я молча ждал, пока закипит вода. Юпп заварил кофе в коричневом котелке,
и мы пили по очереди из того же котелка и закусывали моим хлебом. За окном
понемногу смеркалось. В комнату вливался мягкий, молочно-серый туман.
   - Чем ты, собственно, занимаешься? - спросил Юпп.
   - Ничем... Стараюсь продержаться.
   - Профессия не из легких!
   - Да, за кусок хлеба мне приходится разбивать в щебенку по меньшей мере
сотню камней в день.
   - Так... Хочешь, покажу еще один трюк?
   Я кивнул. Он встал, зажег свет и, подойдя к стене, откинул висевший  на
ней коврик. На красноватом фоне стены ясно выделялся человеческий  силуэт,
грубо намалеванный куском угля.  Голова  силуэта  была  увенчана  странным
вздутием, изображавшим, очевидно, шляпу.  Присмотревшись  внимательней,  я
обнаружил, что фигура была нарисована на двери,  искусно  закрашенной  под
цвет стены. Я с интересом следил за тем,  как  Юпп  достал  из-под  убогой
кровати изящный коричневый чемоданчик и поставил его  на  стол.  Потом  он
подошел ко мне и выложил передо мной четыре окурка.
   - Сверни по одной, только потоньше, - сказал он.
   Не переставая наблюдать за  ним,  я  пересел  поближе  к  печке,  к  ее
ласковому теплу. Пока я осторожно высыпал табак из окурков  на  бумагу,  в
которую был завернут хлеб, Юпп открыл чемодан  и  извлек  оттуда  какой-то
необычного  вида  чехол.  В  таких  матерчатых  сумках  с  многочисленными
кармашками внутри наши матери хранили обычно столовое  серебро  из  своего
приданого. Юпп быстро развязал шнурок, который стягивал скатанный в трубку
чехол, и расстелил его на столе. Я увидел роговые ручки дюжины ножей. В те
далекие времена, когда наши матери еще  кружились  в  вальсе,  такие  ножи
называли "охотничьим набором".
   Я разделил поровну табак из окурков и свернул две сигареты.
   - Вот, - протянул я Юппу одну из них.
   - Вот, - повторил он. - Спасибо.
   Потом он пододвинул ко мне ножи.
   - Это все, что  сохранилось  от  имущества  моих  родителей.  Остальное
сгорело, погребено под развалинами, а то, что уцелело, растащили. Когда я,
оборванный и нищий, вернулся из плена, у меня ни черта не было,  буквально
ничего, пока одна почтенная пожилая дама,  приятельница  моей  матери,  не
разыскала  меня  и  не  передала  мне  вот  этот  славненький  чемоданчик.
Оказывается, мать оставила  его  у  нее  за  несколько  дней  до  рокового
воздушного налета. Так он избежал общей участи.  Странно,  не  правда  ли?
Впрочем, ты сам знаешь, что люди,  охваченные  страхом  смерти,  почему-то
бросаются спасать самые ненужные вещи, а нужные оставляют. Так вот я  стал
владельцем чемодана со всем его содержимым: коричневым  котелком,  дюжиной
вилок, дюжиной ножей и ложек и большим ножом  для  резки  хлеба.  Вилки  и
ложки я продал, выручки мне хватило  надолго,  на  целый  год,  а  ножи  -
тринадцать ножей - я оставил себе и начал тренироваться. Гляди...
   Я зажег в печке клочок бумаги, прикурил от него сам  и  протянул  Юппу.
Приклеив к нижней губе дымящуюся сигарету, он скатал чехол, прикрепил  его
за шнурок к верхней пуговице своей куртки,  у  плеча,  и  развернул  вдоль
руки. Теперь казалось, что руку покрывает странно изукрашенная кольчуга. С
невероятной быстротой стал он выхватывать ножи из карманчиков,  и,  прежде
чем я понял, что он делает, ножи молниеносно полетели, один за  другим,  в
черный силуэт на стене. Силуэт этот походил на те, что примелькались нам в
конце войны. Они зловеще глазели на нас с  плакатов,  словно  предвестники
близкой катастрофы... Два ножа торчали в шляпе, по два - над плечами и  по
три - вдоль линии опущенных рук...
   - Здорово! - воскликнул я. - Здорово, черт возьми! Но такой номер нужно
еще подать.
   - Не хватает партнера, а еще лучше - партнерши. Эх, да что  говорить!..
- Он вытащил ножи из двери и аккуратно уложил их в  мешочек.  -  Разве  их
сыщешь! Женщины боятся, мужчины запрашивают слишком дорого. Впрочем, я  их
понимаю: номер действительно опасный.
   Он вновь так же молниеносно забросал ножами фигуру на стене. Но на этот
раз черный силуэт с изумительной точностью  оказался  рассеченным  на  две
половины. Тринадцатый, большой нож,  словно  смертоносная  стрела,  торчал
посреди рисунка, там, где у людей бьется сердце.
   Затянувшись в последний раз из тонкой самокрутки, Юпп бросил  за  печку
жалкий окурок.
   - Пойдем, - сказал он,  -  нам  пора.  -  Он  высунул  голову  в  окно,
пробормотал что-то насчет проклятого  дождя  и  добавил:  -  Сейчас  около
восьми, а в половине девятого мой выход.
   Пока он укладывал ножи в кожаный чемоданчик, я в свою очередь  выглянул
в окно. Дождь  шелестел  в  полуразрушенных  виллах,  казалось,  они  тихо
плачут. Из-за стены  тополей,  зыбко  колыхавшихся  в  сумерках,  до  меня
донесся скрежет трамвая.