Бильярд в половине десятого

Белль Генрих

 


   -----------------------------------------------------------------------
   Heinrich Boell. Billiard um halbzehn (1959). Пер. с нем. - Л.Черная.
   В кн.: "Генрих Белль. Избранное". М., "Радуга", 1988.
   OCR & spellcheck by HarryFan, 7 November 2001
   -----------------------------------------------------------------------



1

   В то утро Фемель впервые был с ней невежлив, можно  сказать,  груб.  Он
позвонил около половины двенадцатого, и  уже  самый  голос  его  предвещал
беду; к таким интонациям она не привыкла, и именно потому, что слова были,
как всегда, корректны, ее испугал тон: вся  вежливость  Фемеля  свелась  к
голой формуле, словно он предлагал ей Н2О вместо воды.
   - Пожалуйста, - сказал он, - достаньте  из  письменного  стола  красную
карточку, которую я дал вам четыре года назад.
   Правой рукой она выдвинула ящик своего письменного  стола,  отложила  в
сторону плитку шоколада, шерстяную тряпку,  жидкость  для  чистки  меди  и
вытащила красную карточку.
   - Пожалуйста, прочтите вслух, что там написано.
   Дрожащим голосом она прочла:
   - "Я всегда рад видеть мать, отца, дочь, сына и  господина  Шреллу,  но
больше я никого не принимаю".
   - Пожалуйста, повторите последние слова.
   Она повторила:
   - "...но больше я никого не принимаю".
   - Откуда вы, кстати, узнали, что телефон, который  я  вам  дал,  -  это
телефон отеля "Принц Генрих"?
   Она молчала.
   - Разрешите напомнить вам, что вы обязаны выполнять мои указания,  даже
если они даны четыре года назад... пожалуйста.
   Она молчала.
   - Просто безобразие...
   Неужели на этот раз он не сказал "пожалуйста"? Она  услышала  невнятное
бормотание, потом чей-то голос прокричал "такси, такси", раздались  гудки;
повесив  трубку  и  подвинув  красную  карточку  на  середину  стола,  она
почувствовала  облегчение:  эта  его  грубость,  первая  за  четыре  года,
показалась ей чуть ли не лаской.
   Когда она бывала не в своей тарелке или же когда  ей  надоедала  ее  до
мелочей упорядоченная работа,  она  выходила  на  улицу  почистить  медную
дощечку на двери: "Д-р Роберт Фемель,  контора  по  статическим  расчетам.
После обеда закрыто".
   Паровозный дым, копоть от выхлопных газов и уличная  пыль  каждый  день
давали ей повод достать из ящика шерстяную тряпку и  жидкость  для  чистки
меди;  ей  нравилось  коротать  время   за   этим   занятием,   растягивая
удовольствие на четверть, а то  и  на  полчаса.  Напротив,  в  доме  8  по
Модестгассе, за пыльными стеклами окон  были  видны  типографские  машины,
которые неутомимо печатали что-то назидательное на  белых  листах  бумаги;
она ощущала вибрацию машин, и ей казалось, будто ее перенесли на  плывущий
или отчаливающий корабль. Грузовики,  подмастерья,  монахини...  на  улице
кипела жизнь; перед  овощной  лавкой  громоздились  ящики  с  апельсинами,
помидорами,  капустой.  А  в  соседнем  доме,  перед  мясной  Греца,   два
подмастерья вывешивали тушу  кабана  -  темная  кабанья  кровь  капала  на
асфальт. Она любила уличный шум и уличную грязь.  При  виде  улицы  в  ней
поднималось чувство протеста, и она подумывала, не заявить  ли  Фемелю  об
уходе, не поступить ли в какую-нибудь паршивую лавчонку на  заднем  дворе,
где продают электрокабель, пряности  или  лук;  где  хозяин  в  засаленных
брюках  с  болтающимися  подтяжками,  расстроенный  своими   просроченными
векселями, того и гляди станет к тебе приставать, но его по  крайней  мере
можно будет осадить; где надо бороться,  чтобы  тебе  позволили  просидеть
часок в приемной у  зубного  врача;  где  по  случаю  помолвки  сослуживцы
собирают  деньги   на   коврик   с   благочестивым   изречением   или   на
душещипательный роман; где непристойные шуточки товарок  напоминают  тебе,
что сама ты осталась чиста. То была жизнь, а не  безукоризненный  порядок,
раз навсегда заведенный безукоризненно одетым  и  безукоризненно  вежливым
хозяином,  вселявшим  в  нее  ужас;  за  его   вежливостью   чувствовалось
презрение, презрение, выпадавшее на долю всех тех, с  кем  он  имел  дело.
Впрочем, с кем, кроме нее, он имел дело? На ее памяти он не говорил  ни  с
одним человеком, не считая отца, сына и дочери. Матери его она никогда  не
видела: госпожа Фемель находилась в клинике  для  душевнобольных,  а  этот
господин Шрелла, чье имя тоже значилось на красной карточке,  ни  разу  не
вызывал его. У Фемеля не было приемных часов, и, когда клиенты звонили  по
телефону, она предлагала им обратиться к хозяину письменно.
   Поймав ее на какой-нибудь ошибке,  он  ограничивался  пренебрежительным
жестом и словами:
   - Хорошо, тогда переделайте это, пожалуйста.
   Но такие случаи бывали редко, она  сама  находила  те  немногочисленные
ошибки, которые допускала.  И,  уж  конечно,  Фемель  никогда  не  забывал
сказать "пожалуйста". Стоило ей попросить, и он отпускал ее  на  несколько
часов, а то и на несколько дней; когда умерла ее мать, он сказал:
   - Значит, закроем контору дня на четыре... или на неделю.
   Но ей не нужна была неделя, четырех дней и то было много, ей хватило бы
и трех, даже три дня в опустевшей квартире показались ей  чересчур  долгим
сроком. На заупокойную мессу и на похороны он явился, разумеется, во  всем
черном. Пришли его отец, сын и дочь, все с огромными венками, которые  они
собственноручно возложили на могилу; Фемели прослушали литургию, и  старик
отец, самый из них симпатичный, прошептал ей:
   - Семья Фемель знакома со смертью, мы с ней накоротке, дитя мое.


   Он беспрекословно исполнял ее просьбы и давал ей всякие  поблажки,  так
что  ей  становилось  все  труднее  обращаться  к  нему  за   каким-нибудь
одолжением; ее рабочий день все больше сокращался, и если в первый год она
еще отсиживала с восьми до четырех,  то  вот  уже  два  года,  как  работа
настолько упорядочилась, что ее с успехом можно было выполнить с восьми до
часу, да еще оставалось время поскучать и  повозиться  полчаса  с  дверной
дощечкой. Теперь на медной дощечке не было ни  пятнышка.  Она  со  вздохом
закупорила бутылку с жидкостью для чистки, спрятала  тряпку;  типографские
машины по-прежнему стучали,  печатая  что-то  неумолимо  назидательное  на
белых  листах  бумаги;  с  кабаньей   туши   по-прежнему   капала   кровь.
Подмастерья, грузовые машины, монахини... на улице кипела жизнь.


   Письменный стол и  красная  карточка,  исписанная  его  безукоризненным
архитекторским почерком: "...но больше я никого не принимаю". И этот номер
телефона, в часы скуки она с большим трудом установила, чей он, краснея за
свое любопытство. Отель "Принц Генрих". Это название дало  ее  любопытству
новую пищу: что он делает по утрам с половины десятого  до  одиннадцати  в
отеле "Принц Генрих"? Его ледяной голос в трубке:  "Просто  безобразие..."
Неужели он так и не сказал "пожалуйста"? Внезапная перемена в тоне  Фемеля
вселила в нее надежду, примирила с работой, которую  мог  бы  выполнять  и
автомат.
   В ее  обязанности  входило  составлять  письма  по  двум  образцам,  не
претерпевшим за четыре года ни малейших изменений. Копии этих образцов она
нашла уже в папках своей предшественницы; одно письмо предназначалось  для
клиентов, присылавших им заказы: "Благодарим  Вас  за  оказанное  доверие,
постараемся оправдать его быстрым и точным исполнением  Вашего  заказа.  С
совершенным почтением...";  второе  письмо,  сопроводительное,  отсылалось
заказчикам  вместе  со  статическими   расчетами:   "При   сем   прилагаем
необходимые данные к проекту X. Гонорар в размере Y  просим  перевести  на
наш текущий счет. С совершенным почтением..." Ей оставалось только выбрать
нужный вариант: так, вместо "X" она писала "вилла для издателя  на  опушке
леса", или "жилой дом для учителя на  берегу  реки",  или  же  "виадук  на
Холлебенштрассе". А вместо "Y" - сумму вознаграждения,  которую  она  сама
должна была высчитать, пользуясь нехитрым ключом.
   Кроме  того,  она  вела  переписку  с  тремя  сотрудниками  конторы   -
Кандерсом, Шритом и Хохбретом.  Она  распределяла  между  ними  полученные
заказы  в   порядке   их   поступления,   чтобы,   как   говорил   Фемель,
"справедливость соблюдалась совершенно автоматически и  все  имели  равные
шансы на заработок". Когда готовые  материалы  поступали  в  контору,  она
посылала вычисления Кандерса на  проверку  Шриту,  вычисления  Хохбрета  -
Кандерсу, вычисления Шрита - Хохбрету.  Ей  приходилось  вести  картотеку,
записывать накладные расходы, снимать с чертежей  копии,  изготовлять  для
личного архива Фемеля по  одной  копии  каждого  проекта  размером  в  две
почтовые открытки; но  большую  часть  времени  отнимала  у  нее  наклейка
почтовых марок: раз за разом проводила она  оборотной  стороной  зеленого,
красного или синего Хейса [Хейс, Теодор (1884-1963) - первый президент ФРГ
(1949-1959)] по маленькой губке, а потом  аккуратно  наклеивала  марку  на
правый верхний угол желтого конверта; когда же  Хейс  оказывался,  скажем,
коричневым,  лиловым  или  желтым,  она  воспринимала  это  как   приятное
разнообразие в своей работе.
   Фемель взял себе за правило приходить в контору не больше чем на час  в
день: он ставил свою  подпись  после  слов  "С  совершенным  почтением"  и
подписывал денежные переводы. Когда заказов поступало столько, что с  ними
нельзя было управиться за час,  он  их  не  принимал.  Для  таких  случаев
существовал бланк, отпечатанный на ротаторе:  "Мы  весьма  польщены  Вашим
заказом, однако из-за перегрузки вынуждены от  него  отказаться.  Подпись:
Ф.".
   Просиживая напротив патрона каждое утро с половины девятого до половины
десятого,  она  ни  разу  не  видела  его  за  отправлением   каких-нибудь
естественных человеческих потребностей - не видела, чтобы он ел или пил, у
него никогда не было насморка; краснея, она думала о  еще  более  интимных
вещах. Правда, он курил, но  и  это  не  восполняло  пробела:  слишком  уж
безупречно белой была его сигарета; утешали ее только  пепел  и  окурки  в
пепельнице; этот мусор говорил хотя бы  о  том,  что  здесь  присутствовал
человек, а не машина.