Я хочу знать зачем
<< начало 1 | 2 | следующая > конец >>
Перевод Ю.Гальперн
--------------------------------------------------------------------------
Текст: Шервуд Андерсон. Рассказы. М: ГИХЛ, 1959. Стр. 184-194.
Электронная версия: В.Есаулов, yes22vg@yandex.ru, октябрь 2003 г.
--------------------------------------------------------------------------
В тот первый наш день на Востоке мы встали в четыре часа утра.
Накануне вечером мы слезли с товарного поезда при въезде в город, и верное
чутье кентуккийских мальчишек помогло нам сразу же найти дорогу через город
к ипподрому и конюшням. Здесь мы почувствовали себя в полной безопасности.
Хенли Тернер тотчас разыскал знакомого негра. Это был Билдед Джонсон,
который зимой работает в конюшне Эда Бейкера в нашем родном городке
Бейкерсвиле. Билдед, как почти все наши негры, хороший повар и, разумеется,
как всякий в этой части Кентукки, кто хоть чего-нибудь да стоит, любит
лошадей. Весной Билдед начинает всюду разнюхивать, нет ли подходящего
занятия. Негр из нашей местности лестью и подхалимством заставит кого
угодно взять его на ту работу, какая ему приглянется. Билдед обхаживает
конюхов и тренеров с наших конских заводов, расположенных вокруг
Лексингтона. Тренеры по вечерам приходят в город потолкаться тут и там,
поболтать, а то и сыграть партию в покер. Билдед вертится около них. Он
охотно оказывает мелкие услуги и любит разглагольствовать о вкусных вещах -
как подрумянить на противне курицу, как лучше всего приготовлять бататы и
печь маисовый хлеб. Послушать его - слюнки потекут.
Когда наступает сезон скачек и лошадей отправляют на ипподромы, а по
вечерам на улицах только и разговору о новых жеребцах, и то один, то другой
бейкерсвилец сообщает, что он де тогда-то отправляется в Лексингтон или на
весенние состязания в Черчил-даунз или Латонию; когда наездники, побывавшие
в Нью-Орлеане или, может, на зимних скачках в Гаване на Кубе, возвращаются
на недельку домой; когда все и вся в Бейкерсвиле ни о чем другом не
говорит, как только о лошадях; когда компании конюхов и жокеев выезжают на
место; когда скачками будто пропитан самый воздух, которым вы дышите, -
Билдед вдруг выплывает в такой компании в качестве повара. Часто, думая о
том, что он каждый сезон проводит на скачках, а зимой работает в конюшне,
где много лошадей и куда народ любит прийти потолковать о них, я жалею, что
не родился негром. Глупо говорить такое, но меня всегда тянет к лошадям, я
по ним просто с ума схожу. Тут уж ничего не поделаешь!
А теперь я должен рассказать вам о нашей затее и о чем, собственно,
идет речь. Мы, четверо мальчиков из Бейкерсвила, все белые и сыновья
постоянных жителей города, решили отправиться на скачки. Я имею в виду не
Лексингтон или Луисвил, а большой восточный ипподром в Саратоге, о котором
постоянно говорят наши бейкерсвильцы. Все мы были еще совсем юнцами. Тогда
мне только что исполнилось пятнадцать лет, и. я был самый старший из
четверых. Выдумка была моя, признаюсь, я и подговорил остальных. Их звали
Хенли Тарнер, Генри Райбек и Том Тамбертон. Я располагал тридцатью семью
долларами, заработанными мною в бакалейной лавке Эноха Майера, где я зимой
работал по вечерам и субботам. У Генри Райбека было одиннадцать долларов, а
Хенли и Том имели не то по одному, не то по два доллара. Мы все подготовили
и ничем себя не выдавали, пока в Кентукки не окончились все весенние,
состязания и наши лучшие спортсмены; те, кому мы завидовали больше всего,
не покинули город, - тогда улизнули и мы.
Не стану рассказывать о тех неприятностях и затруднениях, которые у
нас были, когда, мы путешествовали на товарных поездах. Мы проезжали через
Кливленд, Буффало и другие города, видели Ниагарский водопад. Там мы
накупили разных вещиц, сувениров - ложечек, открыток и раковин с видами
водопада для сестер
и матерей, но решили их лучше домой не посылать. Мы не хотели навести
домашних на наш след, ведь нас могли бы сцапать.
Как я уже сказал, мы добрались до Саратоги вечером и пошли прямо на
ипподром. Билдед накормил нас на славу, устроил нам ночлег на сеновале над
конюшней и обещал держать язык за зубами. Негры очень порядочные люди в
таких делах, они не станут доносить на вас. Часто, убежав вот так из дому,
вы можете встретить, белого, который внушит вам доверие, даже даст вам
четверть или полдоллара, а потом пойдет и вас выдаст. Так поступают белые,
но не негры. Им вполне можно довериться, они честнее с ребятами. Не знаю,
почему.
В том году на состязания в Саратову съехалось много народу из нашего
города - Дейв Уильямс, и Артур Малфорд, и Джерри Майерс, и другие. Немало
было также людей из Луисвиля и Лексингтона, которых Генри Райбек знал, а я
нет. Это были профессиональные игроки, как и отец Генри Райбека. Он
букмекер*{Человек, принимающий заклады от публики на скачках и бегах} и
большую часть года проводит на ипподромах. Зимой он тоже долго не
засиживается дома, а ездит по разным городам и устраивает игру в «фараон».
Он человек приветливый и щедрый и постоянно присылает Генри подарки: то
велосипед и золотые часы, то костюм бойскаута, то еще что-нибудь.
Мой отец адвокат. Он порядочный человек, но зарабатывает немного и не
в состоянии делать мне подарки; да я ведь почти взрослый, так что больше их
и не жду. Он никогда не отзывался дурно о Генри, но отец Хенли Тарнера и
отец Тома Тамбертона говорили своим мальчикам, что деньги, которые
достаются таким путем, - грязные деньги и что они не желают, чтобы их
сыновья росли среди игроков и прислушивались к их разговорам.
Все это правильно, и я полагаю, что люди эти знают, что они хотят
сказать, но я не понимаю, при чем тут Генри или лошади. Поэтому-то я и пишу
этот рассказ. Я в недоумении. Скоро я стану взрослым, и я хочу мыслить
правильно и быть человеком в полном смысле этого слова, а на скачках, на
Восточном ипподроме, я видел нечто такое, в чем никак не могу разобраться.
Что поделать, я помешан на породистых лошадях! И это у меня издавна.
В десятилетнем возрасте, когда стало ясно, что я вырасту высоким и не
смогу стать жокеем, я чуть не умер от огорчения. Жил у нас в городе такой
Гарри Хеллинфингер, сын почтмейстера, уже взрослый, но слишком ленивый,
чтобы работать. Он предпочитал слоняться по улицам да издеваться над
ребятами, то посылая их в скобяную лавку за буравом для сверления
квадратных дыр, то придумывая другие подобные глупости. Он и меня разыграл:
сказал, что если я съем половину сигары, то перестану расти и смогу стать
наездником. Я послушался. Улучив минуту, я стащил у отца из кармана сигару
и умудрился запихать ее в рот и разжевать. Потом меня невероятно тошнило, и
пришлось даже вызвать врача, но вся затея оказалась ни к чему. Я упорно
продолжал расти. Это была просто шутка. Я рассказал обо всем отцу, и он не
выпорол меня, как сделал бы на его месте всякий другой.
Итак, рост мой не был остановлен и я не умер. Черт бы побрал все-таки
этого Гарри Хеллинфингера! Тогда я стал мечтать, что стану конюхом, но и от
этой мысли мне пришлось отказаться. Такую работу выполняют главным образом
негры, и я знал, что отец никогда не разрешит мне заниматься ею. И
спрашивать нечего!
Если вы никогда не были без ума от чистокровок, это потому, что вы
никогда не бывали там, где их много, и не знаете их. Они прекрасны. Нет
ничего более прелестного и чистого, полного огня и благородства, чем
некоторые скаковые лошади. На больших конских заводах, раскинувшихся вокруг
всего нашего Бейкерсвила, есть свои ипподромы, где рано по утрам тренируют
лошадей. Тысячу раз вставал я до рассвета и шагал две-три мили, чтобы
добраться туда. Мать, бывало, не хотела меня пускать, но отец всегда
говорил: «Пусть делает по-своему!» И я брал из корзинки кусок хлеба,
намазывал его маслом или вареньем и, подкрепившись, исчезал из дому.
У ипподрома сидишь себе на ограде вместе со взрослыми мужчинами,
белыми и неграми, они жуют табак и разговаривают; потом видишь, как выводят
жеребцов. Еще рано, трава покрыта блестящей росой, на соседнем поле
какой-то человек пашет; в сарае, где спят конюхи-негры, что-то жарится. Вы
знаете, как негры умеют хохотать и говорить смешные вещи. Белые не умеют,
да и не все негры на это способны, но негры с ипподромов во всякое время
готовы вас смешить.
Итак, жеребцов выводят на скаковую дорожку; некоторых из них конюхи
пускают в галоп. На ипподромах больших конских заводов, принадлежащих
богатым людям, которые живут, быть может, в Нью-Йорке, почти каждое, утро
несколько лошадей пускают на вольную пробежку: тут бывают и жеребцы, и
старые скаковые лошади, и кобылы.
При виде бегущей лошади у меня комок подкатывает к горлу. Я имею в
виду не всякую лошадь, а лишь некоторых. Я их почти всегда узнаю. У меня
это в крови, как у конюхов-негров и тренеров. Даже тогда, когда конь с
негритенком на спине бежит ленивой рысцой, я могу указать победителя. Если
у меня першит в горле и мне трудно глотать, значит это он. Эта лошадь,
когда ее пустят, понесется как дьявол. Если же она когда-нибудь не придет
первой, это будет просто чудом, а причина может быть в том, что ей никак
нельзя было обойти переднюю лошадь, либо ее дернули, либо она неудачно
стартовала. Если бы я хотел стать игроком, как отец Генри Райбека, я мог бы
разбогатеть. Я в этом уверен, и Генри тоже так говорит. Нужно было бы
только при виде лошади подождать, пока сожмется горло, и тогда ставить на
нее все свои деньги. Вот как я должен был бы действовать, если бы хотел
быть игроком, но я не хочу.
Когда сидишь так утром у ипподрома, не у скакового ипподрома, а у
одного из тренировочных, которых много вокруг Бейкерсвила, не часто увидишь
таких лошадей, о каких я говорю.
<< начало 1 | 2 | следующая > конец >>
|