И.Тертерян. Мир Жоржи Амаду

Амаду Жоржи

 



        (Текст вступительной статьи печатается с сокращениями.)


     Хорошо известно: всякий большой писатель - это особый мир, особая
вселенная.  Но  сотворенный  мир  всегда  существует   в   напряженных
соотношениях  с  миром  реальным,  а  соотношения  эти  бывают  весьма
различны.  Чтобы  сказать  собственное  слово   о   жизни,   некоторым
художникам  надо сконструировать вымышленный мир с особой географией и
особой историей  -  будь  то  город  Глупов  Салтыкова-Щедрина,  округ
Йокнапатофа    Уильяма   Фолкнера   или   мифологическое   Среднеземье
замечательного   английского   прозаика    Дж.-Р.-Р.    Толкиена.    В
латиноамериканской   литературе   этим  путем  пошел  известный  нашим
читателям Хуан Карлос Онетти,  придумавший для  своих  романов  особый
город - Санта Марию.
     Существует, однако,  и иной тип писателей -  писатели,  вселенную
которых   мы  называем  "Париж  Бальзака",  "Петербург  Достоевского",
"диккенсовский Лондон".  Творческая судьба этих художников  неразрывно
связана  с  запечатлением  некоего исторически подлинного "хронотопа",
впитыванием  его  неповторимых   токов,   возведением   документальной
повседневности в ранг мифа.  Выбор первого или второго из двух путей -
интимный  вопрос  творчества  писателя.  Для  читателя  важно  одно  -
художественный   результат.   И  если  говорить  о  латиноамериканской
культуре XX века,  то здесь едва  ли  не  самый  блистательный  пример
второго  пути,  пути  претворения  географической реальности в большую
литературу - творчество Жоржи Амаду.

     Жоржи Амаду посчастливилось родиться в окрестностях Баия,  одного
из   самых   красочных   и   удивительных   городов   мира.   А   Баия
посчастливилось,  что в августовский день 1912 года в семье  владельца
небольшой плантации какао к югу от города родился тот,  кому в будущем
было суждено дать окружающему его живописному и  гулкому  миру  вторую
жизнь  -  жизнь в искусстве,  сделать его достоянием мировой культуры.
Родился художник не местного значения,  не просто влюбленный в  родной
уголок   земли,  но  художник,  увидевший  в  локальном,  областном  -
общенациональное,  в людях Баия -  воплощение  бразильского  народного
характера.
     Баия (полное имя,  данное городу  португальскими  колонизаторами,
было Сан-Салвадор-да-Баия) лежит на северо-востоке Бразилии, на берегу
уютной бухты.  Город раскинулся вдоль пляжей залива, карабкается вверх
по  склонам  холмов.  Все  здесь  сбито воедино:  старинные особняки и
церкви,  выстроенные  в  XVII-XVIII  веках  в  пышном  стиле  барокко,
небоскребы современнейших банков и контор,  негритянские хижины... Как
во всяком  приморском  тропическом  городе,  жизнь  протекает  главным
образом  на улице,  всегда заполненной пестрой толпой:  здесь торгуют,
устраивают представления, едят, дерутся, зазывают, бьются об заклад...
Однако  удивительность  Баия  еще  не в этом.  Чтобы ее оценить,  надо
заглянуть в прошлое.
     Баия была  одним  из  первых  центров  португальской  колонизация
Бразилии.   Вокруг   города   складывалось   плантационное   хозяйство
(разводили   сахарный   тростник  и  табак,  потом  хлопок  и  какао),
основанное  на  рабском  труде.  В  Баия  плыли   караваны   судов   с
неграми-рабами  из  Африки,  так как аборигенов страны - индейцев - не
удавалось  обратить  в  невольников.  Португальцы-колонисты  брали   в
наложницы негритянок и индеанок,  иногда и женились на них, постепенно
подавляющим большинством населения  Баия  да  и  всего  северо-востока
Бразилии  стали  мулаты  и  метисы,  потомки  трех смешавшихся рас.  В
результате этнического  смешения  сформировалась  и  совершенно  новая
народная  культура.  В  течение  столетий  негры сохраняли африканские
языческие культы и держались за них тем упорнее, чем злее преследовали
их  белые сеньоры и католические миссионеры.  Это было формой протеста
против  рабства.  Негритянские  верования  сливались  с  близкими   по
языческому   духу   верованиями  индейцев,  таких  же  преследуемых  и
угнетенных.  Когда  негров  и  индейцев   насильственно   обращали   в
католичество,  они  приспосабливали  новую  религию  к своим языческим
культам.  Католические святые отождествлялись с  идолами,  с  "ориша".
Так,  святая  троица  христиан  превратилась  в  могучего ориша Ошала,
который  может  появляться  то  в  виде  юноши  Ошодиана,  то   старца
Ошолуфана.   Святой  Георгий,  поражающий  дракона,  показался  вполне
подходящим для бога охоты Ошосси.  Но и  белые  люди,  столкнувшись  с
чужой  и  опасной  природой тропиков,  легко перенимали негритянские и
индейские поверья.  Более того,  влияние  негритянского  и  индейского
мировосприятия усилило и сохранило языческие,  дохристианские элементы
в иберийском фольклоре, привезенном португальцами.
     В фольклорном  искусстве,  расцветшем в Баия и распространившемся
отсюда   по   всей   Бразилии,   исследователи   различают    исходные
негритянские,  индейские или иберийские элементы, но все это сплавлено
в новое, самобытное целое - бразильское. Буйный, многодневный праздник
-   карнавал   -   родился  из  соединения  традиционного  празднества
европейского средневекового города  и  языческого  праздника  в  честь
наступления осени.  Борьба, которой занимались негры-рабы из Анголы на
потеху белым сеньорам,  обросла музыкой и  песнями  и  превратилась  в
капоэйру  -  уникальную борьбу-танец,  где каждый выпад сопровождается
сложными акробатическими движениями.
     Стойкой и  отчаянной  борьбой  бразильские  негры добились отмены
рабства (в 1888 г.), а значительно позже - и признания права сохранять
свои племенные культы.  Священники вынуждены были мириться с тем,  что
праздники католических святых сопровождаются языческими процессиями  и
танцами,  что,  начавшись утром в церкви, праздник заканчивается ночью
всеобщей пляской на радении - кандомбле (или макумбе).  К тому же  эти
обычаи  стали достоянием всего пестрого населения Баия,  потеряли свой
культовый характер, превратились в бытовые, любимые за их массовость и
веселье обряды.  Удивительность, неповторимость Баия состоит как раз в
том,  что в большом городе середины  XX  века  народное  искусство  не
сведено  к  роли  кустарных промыслов и любительских занятий,  а живет
естественной,  полнокровной жизнью, объединяя массы горожан в народный
коллектив.
     Баиянский календарь богат праздниками - и для каждого  есть  свои
песни,  свои танцы,  свои ритуалы. Праздник кипит на улицах, площадях,
пляжах,  его никто не организует, люди стекаются сами и объединяются в
согласованном ритме.  Творцы праздника - бедняки Баия.  Жители богатых
кварталов остаются любопытствующими зрителями.  Впрочем,  нередко и их
увлекает  властный  ритм  общего  веселья.  Баиянцы умеют превращать в
праздник  даже  тяжелый  труд.  Со  всего  города  сходятся   любители
посмотреть на рыбную ловлю:  пятьдесят - шестьдесят рыбаков вытягивают
гигантскую сеть,  их тела движутся в  такт  песне,  которую  поют  все
жителя рыбацкого поселка - женщины,  дети, старики - под аккомпанемент
барабанов и погремушек.
     "Не надо думать,  что в Баия народу легко живется.  Наоборот, это
бедный город в слаборазвитом,  почти нищем штате,  хотя  и  обладающем
огромными  природными  богатствами.  Для  народа  здесь гораздо меньше
возможностей,  чем, например, в Рио-де-Жанейро или Сан-Пауло. Различие
состоит  в  народной  цивилизации,  народной культуре,  которая делает
жизнь менее жестокой и суровой, более гуманной..." - пишет Жоржи Амаду
в  книге "Баия,  добрая земля Баия".* Да,  искусство,  которое создает
народ  и  которым  он  наполняет  свой  повседневный   быт,   помогает
переносить нищету и социальную несправедливость,  вселяет жизнелюбие и
надежду. (* Jorge Amado. Bahia, boa terra Bahia. Rio de Janeiro, 1967,
p. 60.)

     Жоржи Амаду  с детства приобщился и к жестокой суровости народной
жизни,  и к народному искусству,  просветляющему эту суровость.  "Годы
отрочества, проведенные на улицах Баия, в порту, на рынках и ярмарках,
на народном празднике или на  состязании  в  капоэйре,  на  магическом
кандомбле   или  на  паперти  столетних  церквей,  -  вот  мой  лучший
университет.  Здесь мне был дарован хлеб поэзии,  здесь я узнал боль и
радости  моего народа",  - рассказывает Амаду в речи,  произнесенной в
1961 году при вступлении в Бразильскую Академию литературы.* По улицам
Баия бродил Амаду, удрав с уроков, в годы учения в иезуитском коллеже.
А четырнадцати лет он бежал от наставников и скитался,  пока  отец  не
разыскал  его,  по  степям  штата  Баия.  Еще один курс в университете
народной жизни...  (* Jorge Amado,  povo e terra.  Sao Paulo, 1972, p.
8.)
     Литературная деятельность   Амаду   началась   романом    "Страна
карнавала"  в  1931  году.  Затем  последовали  "Какао" (1933) и "Пот"
(1934) - неприкрашенное,  суховато-протокольное описание труда и  быта
батраков  на  плантации  какао  и пролетариев с окраины Баия.  Молодой
писатель испытал глубокое  влияние  мировой  революционной  литературы
20-х  годов.  На  португальском  и на испанском языках он читал "Тихий
Дон" Шолохова и "Разгром" Фадеева, "Цемент" Гладкова, "Железный поток"
Серафимовича,   "Неделю"  Либединского,  книги  Майкла  Голда,  Эптона
Синклера. Под влиянием распространенной тогда теории Амаду воспринимал
революционную  литературу  как  "литературу  факта".  В  предисловии к
"Какао" писатель,  формулируя задачу  такого  "максимально  честного",
документированного изображения социальных процессов,  спрашивает:  "Не
будет ли это пролетарским романом?"
     "Какао" и  "Пот" нашли горячий отклик у участников революционного
движения в Бразилии.  Но Амаду  не  был  удовлетворен  своими  первыми
книгами. Ему хотелось, чтобы тема становления классового сознания была
спаяна с чисто национальными формами быта и мышления.  Все то,  что он
слышал  и  видел  во  время  своих отроческих и юношеских блужданий по
городу - песни,  легенды,  предания,  - все это рвалось на бумагу. Так
Амаду  написал  свой  первый  цикл  романов о Баия:  "Жубиаба" (1935),
"Мертвое море" (1936), "Капитаны песка" (1937).