Муки ада

Акутагава Рюноскэ

 


   -----------------------------------------------------------------------
   Пер. с яп. - Н.Фельдман.
   OCR & spellcheck by HarryFan, 1 October 2000
   -----------------------------------------------------------------------


   1

   Второго такого человека, как  его  светлость  Хорикава,  раньше-то,  уж
конечно, не было, да и впредь вряд ли будет. Ходила молва, будто перед его
рождением у изголовья достопочтенной матушки явился  сам  святой  Дайитоку
[Святой Дайитоку ("Великая мощь и стойкость")  -  один  из  пяти  "Великих
защитников учения Будды"; изображается с шестью ликами,  шестью  руками  и
шестью ногами, восседающим на белом быке среди языков пламени; в  руках  у
него меч, трезубец, палица и колесо; поражает зло и болезни]. Как  бы  там
ни было, он с самого рождения своего, говорят, непохож был на обыкновенных
людей. И оттого ни разу не случалось, чтобы мы не подивились тому, что ему
угодно было сделать. Посмотреть хоть на его дворец у реки Хорикава, такой,
как это говорят, "величественный", что ли? Там такое понаделано, что нам с
нашим простым разумением этого  и  не  понять.  Люди  рассказывают  о  его
светлости невесть что, сравнивают его светлость с императором Ши Хуан-ди и
Янди [Ши Хуан-ди (основатель династии Цинь, правил в 246-210 гг. до  н.э.)
и Ян-ди (из династии Суй, правил в 605-617 гг.)  -  китайские  императоры,
отличались  чрезвычайной  жестокостью,   а   Ян-ди   еще   и   неслыханным
распутством], да ведь  это,  пожалуй,  все  равно  что,  как  говорится  в
пословице, слепому на ощупь судить о слоне. Однако его светлость  помышлял
не только о себе, о своем блеске и славе. Нет, он вникал и в то, что  было
куда ниже его. Он, как говорится, радовался вместе со всем миром  -  такое
уж у него было великодушное сердце.
   Вот почему, даже когда его светлость оказался во дворце Нидзе во  время
ночных бесчинств злых духов, с ним не приключилось ничего дурного.  И  дух
самого садайдзина Тору [садайдзин - одно  из  высших  правительственных  и
придворных званий; Тору (Минамото-но Тору, 822-895) - легенда о  появлении
его духа имеется в "Стародавних  повестях"  (27,  2)],  который,  как  шла
молва, из ночи в ночь появлялся во дворце Кавараин, на  Третьей  Восточной
улице, - в  том  дворце,  что  прославлен  изображением  видов  Сиогама  в
Митиноку [Митиноку - старинное название ряда провинций  на  северо-востоке
Хонсю; Сиогама - прославленное красотой морское  побережье],  -  так  вот,
даже этот призрак исчез, стоило его светлости  на  него  прикрикнуть.  Вот
какое могущество было у его светлости, так что неудивительно, что народ во
всей столице - стар и млад, мужчины и женщины, когда заходила речь  о  его
светлости, говорили о нем, как о живом Будде. Прошел даже слух, что  когда
при возвращении из  дворца  с  праздника  сливовых  цветов  понесли  быки,
впряженные в колесницу его светлости, и примяли одного  старика,  как  раз
там проходившего, то старик только сложил руки и благодарил за то, что  по
нему прошли быки его светлости.
   Вот как все обстояло, и поэтому много чего можно будет  порассказать  о
жизни его светлости даже в грядущие времена. Как он  на  пиру  выставил  в
подарок гостям целых тридцать белых коней,  как  он  при  постройке  моста
Нагара отдал "в сваи" своего любимого отрока [речь  идет  о  приношении  в
жертву человека, обычае, существовавшем  в  древней  Японии  при  закладке
зданий, мостов и т.п.], как повелел  китайцу-монаху,  что  знал  искусство
врачевания, разрезать себе  нарыв  на  ляжке...  Если  перебирать  все  по
отдельности - и конца не будет! Но  из  всего  этого  множества  рассказов
самый страшный, пожалуй, будет о том, как появились ширмы с  картиной  мук
ада [на всем  протяжении  истории  японского  искусства  художники  писали
картины на шелку, в том числе на шелковых ширмах, большей частью двух- или
многостворчатых], что и сейчас  в  доме  его  светлости  почитаются  самой
большой драгоценностью. Ведь даже его светлость, которого ничто  на  свете
не могло расстроить, и тот был тогда потрясен. А мы, кто ему  прислуживал,
еле живы остались, - об этом что уж говорить! Даже мне,  служившей  у  его
светлости целых тридцать лет, никогда больше не приходилось  видеть  такие
ужасы.
   Но прежде  чем  поведать  вам  об  этом,  нужно  сначала  рассказать  о
мастере-художнике Есихидэ, что нарисовал эти ширмы с изображением мук ада.



   2

   Есихидэ... верно, и теперь еще есть люди, которые его помнят.  Это  был
такой знаменитый художник, что вряд ли в  то  время  нашелся  бы  человек,
который мог бы с кистью в руках сравниться с ним.  В  ту  пору  было  ему,
пожалуй, лет под пятьдесят. Посмотришь на него - такой  низенький,  тощий,
кожа да кости, угрюмый старик. Во дворец к  его  светлости  он  являлся  в
темно-желтом платье каригину, на голове - шапка момиэбоси.  Нрава  был  он
прегадкого, и губы его, почему-то не по возрасту  красные,  придавали  ему
неприятное сходство с животным. Говорили, будто он лижет кисти и оттого  к
губам пристает красная краска, а что это было на  самом  деле  -  кто  его
знает? Злые языки говорили, что Есихидэ всеми своими  ухватками  похож  на
обезьяну; и даже кличку ему дали "Сарухидэ" [сару - обезьяна].
   Да, раз уже я сказала "Сарухидэ", то расскажу заодно вот еще о  чем.  В
ту пору во дворце его светлости возвели  в  ранг  камеристки  единственную
пятнадцатилетнюю дочь Есихидэ, милую девушку, совсем непохожую  на  своего
родного отца. К тому же, может, оттого, что она рано лишилась матери,  она
была задумчивая, умная не по летам,  ко  всем  внимательная,  и  потому  и
дворцовая управительница, и все другие дамы любили ее.
   Вот по какому-то случаю его светлости преподнесли  ручную  обезьяну  из
провинции Тамба,  и  сын  его  светлости,  большой  проказник,  назвал  ее
Есихидэ. Обезьяна и сама по себе смешная, а  тут  еще  такая  кличка,  вот
никто во дворце и не мог удержаться от смеха. Ну, если бы только смеялись,
это еще ничего, но случалось, что, когда она взберется на сосну в саду или
запачкает татами [плотные, толщиной 6-8 см  циновки  стандартного  формата
(около 1,8 кв.м), которыми застилается пол в японском доме; по такому полу
ходят без обуви] в покоях,  люди  забавы  ради  подымали  крик:  "Есихидэ,
Есихидэ!" - чем, конечно, сильно донимали художника.
   Как-то раз, когда дочь Есихидэ, о которой я  сейчас  говорила,  шла  по
длинной галерее, неся ветку сливы с письмом [по старинному этикету  письма
подносились с какой-нибудь  цветущей  веткой],  из  противоположной  двери
навстречу ей,  прихрамывая,  кинулась  обезьянка  Есихидэ  -  она,  видно,
повредила себе лапу и не могла взобраться на столб, как обычно  делала.  А
за ней - что бы вы думали? - гнался молодой господин, размахивая хлыстом и
крича:
   - Негодный воришка! Постой, постой!
   Увидев это, дочь Есихидэ было растерялась, но  тут  как  раз  обезьянка
подбежала, уцепилась за ее подол и жалобно заскулила. Девушке сразу  стало
так ее жалко - прямо не совладать с собой.  С  веткой  сливы  в  руке  она
отвела пахнущий фиалками рукав,  нежно  обняла  обезьянку  и,  склонившись
перед молодым господином, ясным голоском обратилась к нему:
   - Осмелюсь сказать, это ведь животное. Пожалуйста, простите ее.
   Но молодой господин уже стоял перед ними. Он гневно нахмурился и топнул
ногой.
   - Чего заступаешься! Обезьяна украла мандарины.
   - Ведь это животное... -  повторила  девушка,  набравшись  смелости,  а
потом с грустной улыбкой добавила: - К тому же ее зовут Есихидэ.  Выходит,
будто вы гневаетесь на моего отца, и я не могу спокойно смотреть на это.
   Тогда, конечно, молодой господин овладел собой.
   - Вот как!.. Ну, раз просишь за отца, я, так и быть, уступлю и прощу, -
сказал он неохотно, бросил хлыст и  ушел  через  ту  самую  дверь,  откуда
показался.



   3

   Дружба дочери Есихидэ с обезьянкой и началась с этого  случая.  Девушка
подвязала ей на шею,  на  красивой  красной  ленте,  золотой  колокольчик,
полученный в подарок от молодой госпожи, и обезьянка уже  не  отходила  от
девушки. А когда однажды дочь Есихидэ, простудившись,  лежала  в  постели,
обезьянка неотлучно сидела возле нее, - может, это только  казалось,  -  с
грустной мордочкой и все время кусала себе ногти.
   С тех пор - странная вещь! - никто уже больше не мучил  обезьянку,  как
бывало раньше. Напротив, мало-помалу ее стали ласкать,  даже  сам  молодой
господин иногда кидал ей персимоны или каштаны. Мало того,  когда  однажды
кто-то из слуг пнул обезьянку ногой, молодой господин очень разгневался; и
говорили, что вскоре за тем его светлость повелел дочери Есихидэ явиться к
нему с обезьянкой на руках именно потому,  что  ему  стало  известно,  как
разгневался молодой господин. Тут, кстати, до него дошли и рассказы о том,
почему девушка так любит обезьянку.
   - Девчонка - хорошая дочь. Хвалю.
   Так по воле  его  светлости  девушка  получила  в  награду  алое  акомэ
[придворная женская одежда, легкое платье, надеваемое под верхний  наряд].
А когда и обезьянка почтительно взяла в руки акомэ, делая вид,  будто  его
рассматривает, его светлость изволил еще больше развеселиться. Да, вот как
это было, и, значит, его  светлость  стал  благоволить  к  дочери  Есихидэ
именно потому, что одобрил ее почтение и любовь к отцу, сказавшиеся  в  ее
любви к обезьяне, а вовсе не потому, что  был  сластолюбив,  как  говорили
люди. Правда, и такая молва пошла не без причины, но об этом я расскажу не
торопясь, как-нибудь в другой раз. Пока же довольно сказать, что при  всей
ее красоте не такой был человек его  светлость,  чтобы  засматриваться  на
какую-то дочь художника.
   Так вот, дочь Есихидэ удалилась от его светлости с честью, но  так  как
она  была  девушка  умная,  то  не  навлекла  на  себя  зависти  остальных
камеристок. Напротив, с тех пор ее вместе с обезьянкой стали  баловать,  и
так часто  сопровождала  она  молодую  госпожу  на  прогулку,  что,  можно
сказать, почти не отходила от нее.
   Однако оставлю пока что девушку и расскажу еще об ее отце, Есихидэ.